Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

сторонники большевиков среди солдат гарнизона, заводских рабочих и фронтовиков, с другой — авторитаризм таких царских генералов, как Корнилов, и закоренелых реакционных русских националистов. Около 90 членов Исполкомов съездов Советов рабочих и крестьянских депутатов, заседавших в тревожные дни и ночи 3–4 и 4–5 июля 1917 года, дискутировали о последствиях взятия ими всей власти, чего требовали вооруженные рабочие и солдаты, пробивавшиеся к Таврическому дворцу. В ночь с 3 на 4 июля туда ворвались 50 путиловских рабочих. Их лидеры заявляли, что они не разойдутся, пока не будут арестованы 10 «министров-капиталистов» и вся власть не перейдет к Петроградскому совету. Многие деятели Петросовета, находившиеся в зале, должно быть, полагали, подобно лидеру меньшевиков Ф. И. Дану, что речь в буквальном смысле идет об их жизни и смерти[1013].

Острое чувство уязвимости порождалось не только буйством демонстрантов. Церетели, Дан и другие политики понимали, что лозунг «Вся власть советам!» подразумевает узурпацию государственной власти, подрывавшую основы легитимности Временного правительства. С точки зрения исторического развития страны Июльское восстание только подтверждало, что революционная Россия еще не готова к социализму. Поэтому в долгую ночь с 3 на 4 июля задача момента заключалась в том, чтобы «защищать единство и цельность» самой русской революции. И. Г. Церетели по-прежнему полагал, что в революционном правительстве должны быть тем или иным образом представлены «все живые силы» страны. А это означало и представительство тех групп, в которых избиратели советов по всей стране все увереннее видели врагов. Кроме того, важен был вопрос о статусе и потенциальном влиянии тех, кто мог войти в новую коалицию. При отсутствии поддержки со стороны ведущих торгово-промышленных групп имелось мало надежд на что-либо, похожее на широкую поддержку попыток чисто социалистического правительства осуществить изменения и справиться с контрреволюцией. В глазах Церетели формирование чисто социалистического правительства, возможно, было преждевременным: решение об этом могло быть принято только под эгидой полноценного представительного органа наподобие Учредительного собрания. «Решения революционной демократии штыками продиктованы быть не могут»[1014].

Как справедливо указывается в Больших сюжетах, отставка министров-кадетов и Июльские дни совместно спровоцировали крупный политический кризис. Не вызывала сомнений политическая уязвимость и социалистических министров — как в рамках режима, так и за его пределами, — и собственно демократического социализма как широкого политического движения. Чисто социалистический режим почти наверняка спровоцировал бы контрреволюционные выступления. В этом случае революционный Петроград вполне мог повторить печальную судьбу Парижской коммуны 1871 года. Генерал Л. Г. Корнилов был готов перейти к решительным действиям уже в апреле, когда предлагал послать свои войска на разгон антивоенных демонстраций. Генерал А. А. Брусилов считал, что Гражданская война «неизбежна»[1015]. Более того, когда действовавшие порой на свой страх и риск казачьи части взяли верх над солдатами гарнизона и кронштадтскими матросами и открыли огонь по рабочим, казалось, что Гражданская война вот-вот начнется. В этих сложных обстоятельствах измотанные лидеры Петросовета твердо выступали за сохранение коалиции, придавая ей большое политическое значение.

Другой вопрос — каким образом следовало воссоздать полуживой кабинет министров. Ведущие российские промышленные группы были настроены непримиримо. Их члены тоже страдали от потерь, как реальных, так и ожидаемых. Они лишились или опасались лишиться контроля над своими фабриками и заводами, боялись утратить свое вполне институционализированное и давно занимаемое положение в обществе, потерять благополучие, которым многие из них обладали, несмотря на сопротивление со стороны царского режима. Для многих предпринимателей и владельцев предприятий враждебность со стороны рабочих, проявлявшаяся и на заводах, и за их пределами, была тревожной не только в политическом плане. Она угрожала всему их образу жизни и благосостоянию, а также тем достижениям, которые они могли числить за собой благодаря своей длительной и напряженной работе по экономической модернизации страны. В противоположность уступчивости, которую они проявляли всего четыре месяца назад, в марте, сейчас они заявляли, что не считают для себя обязательными все соглашения с рабочими, заключенные под воздействием угроз или силы[1016]. Революция скатилась в анархию — таково было мнение руководителей Союза съездов и ЦВПК, Петроградского и Московского обществ заводчиков и фабрикантов. (Когда рабочие Сампсониевской мануфактуры пригрозили управляющему выкатить его на улицу в тачке, если он немедленно не повысит им зарплату, он якобы сам уселся в тачку[1017].) Несмотря на предупреждения, что снаряды подходят к концу, московский металлический завод Ю. П. Гужона, важнейший из трех крупнейших производителей снарядов в стране, закрылся в ответ на то, что называлось административной дезорганизацией, и в ответ на непрерывные требования со стороны рабочих. Было объявлено, что возобновить работу завода можно лишь после передачи его под непосредственный контроль государства[1018]. Исполняющий обязанности министра торговли и промышленности В. А. Степанов, прибыв в Москву, чтобы справиться с кризисом, пришел к выводу, что крайне обострившаяся борьба рабочих с заводской администрацией создает угрозу обороне страны и самому ее выживанию. Страна стояла на грани экономического и финансового краха. Положение было «действительно безвыходное»[1019].

Сообщения из провинции были не более обнадеживающими. Министерство внутренних дел тонуло в докладах и петициях о захватах — порой насильственных — земли, лесов, собственности, скота и различного сельскохозяйственного инвентаря. Местные крестьяне угрожали имению А. И. Шингарева в Воронежской губернии. Губернским и региональным комиссарам правительства приказывалось совместно с местной милицией принимать «все меры» к тому, чтобы уберечь имения от крестьянских посягательств, но эти требования явно были безуспешными. 1 июля 1917 года, когда Главный земельный комитет собрался на свое второе заседание, число представителей от местных комитетов было «слишком мало и совсем не отвечало тем ожиданиям, которые нами питались», как выразился его председатель, прогрессист А. С. Посников, бывший глава уважаемого Вольного экономического общества. Это не помешало ему доложить, что известия, приходившие из многих мест, были «чрезвычайно тревожны» и что «при том хаосе, который существует в некоторых местах, правильное проведение аграрной реформы невозможно»[1020]. По сути, крестьяне сами взялись за «решение» земельной проблемы. Как предупреждал И. Г. Церетели, грядущая уборочная кампания оказалась под ударом, что угрожало «неисчислимыми бедствиями армии, стране, и существованию самого государства»[1021].

Таким образом, Июльское восстание 1917 года служило лишь самым непосредственным источником уязвимости для Скобелева, Церетели и других социал-демократов, столкнувшихся с задачей формирования нового кабинета. Не менее или даже более значимыми были так и не решенные проблемы производства и распределения продуктов питания, транспорта и инфляционных последствий дефицита. С тем чтобы обеспечить дальнейшее развитие революционного процесса, социал-демократы должны были каким-то образом выстроить новое правительство, как минимум приемлемое для групп российских промышленников и собственников, а также таких озлобленных генералов, как Корнилов, и в то же время отзывчивое к нуждам рабочих, крестьян и солдат, только что выраженным с такой решительностью.

«Правительство спасения революции»

У оставшихся членов Временного правительства и