Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

и на предприятиях, и за их пределами буквально всюду, где заработки считались чересчур низкими, наблюдался дефицит товаров первой необходимости, а владельцы заводов и фабрик угрожали закрыть их. В городах по всей стране, так же как в Петрограде и в Москве, дефицит и потери все так же подпитывали порой смертоносную смесь тревоги, разочарования и возмущения, вызванных неспособностью революционного режима воплотить в жизнь свои обещания безопасности и благополучия, даже если мишенью этих чувств служили в том числе и «внутренние враги» в обличье капиталистов и буржуазии. И казачьи патрули не могли здесь ничем помочь.

Ведущие промышленники больше не выказывали уважения к руководству советов. П. П. Рябушинский, ведущий деятель ВПК, теперь возглавлявший московский Союз торговцев и промышленников, публично называл участников новой коалиции невежественными, безымянными, непросвещенными и безответственными людьми, а положение в стране — катастрофическим[1027]. Государственные фабричные инспекторы полагали, что русская промышленность стоит на грани катастрофы и абсолютно необходимо вмешательство правительства. Князь Н. Б. Щербатов заявил в Государственном продовольственном комитете, что хлебная монополия оказалась несостоятельной и России грозит голод[1028]. 19 июля 1917 года на съезде окружных представителей нефтедобывающего сектора текущая ситуация с топливом в России тоже была названа «катастрофической»[1029]. Особое совещание по топливу лишилось всякой власти. Все контролировали местные радикально настроенные топливные комитеты и местные советы. Петроград же служил источником одних только помех[1030].

Ситуация в стране быстро менялась и теперь ключевой вопрос заключался не в политическом составе правительства, а в том, где и каким образом революционное государство может оказать эффективное воздействие на экономику и в состоянии ли оно создать систему политически приемлемых механизмов контроля, способных предотвратить экономическую и политическую катастрофу. Практически все ведущие политические деятели в принципе желали новых экономических правил. Вопрос состоял в том, на кого и на что должны были распространяться эти правила и каким образом обеспечить их выполнение.

Делегаты Второго торгово-промышленного съезда, проходившего в начале августа 1917 года, понимали под «регулированием» государственный контроль над ценами и государственную финансовую поддержку промышленности — ключевые элементы того, что мы наряду с частной собственностью на предприятия называем военным капитализмом. Кроме того, государство должно было установить для всей страны реалистичный уровень заработной платы, который обеспечивал бы хоть какую-то прибыльность. С этим были согласны члены Особого комитета защиты промышленности, созданного Временным правительством. Они видели на заводах «полный хаос», который мог быть ликвидирован только посредством решительного государственного вмешательства[1031]. Им вторили представители петроградского и московского Обществ заводчиков и фабрикантов, сожалевшие о сделанных в марте уступках, вследствие которых большую власть на их заводах получили рабочие комитеты. Они тоже требовали от государства взять под свой контроль рабочие комитеты — при необходимости с применением силы. Впрочем, никто толком не знал, как это сделать, не вызвав еще большего возмущения и даже, может быть, повторения кровавых эксцессов 1915 года.

Таким образом, регулирование имело различный смысл в глазах разных групп. Автор статьи «Перед угрозой кризиса», опубликованной в «Рабочей газете», утверждал, что производительность не удастся повысить до тех пор, пока государство не начнет всерьез контролировать прибыли и «жадных инженеров»[1032]. Бывшие товарищи министра торговли и промышленности В. А. Степанов и П. И. Пальчинский полагали, что, если требования о повышении зарплаты влекут за собой закрытие предприятий, рабочих следует силой возвращать на рабочие места. Кроме того, государству нужно вмешиваться и тогда, когда действия заводской администрации идут во вред производству. Если государство проявит особую жесткость при осуждении попыток рабочих комитетов социализировать отдельные предприятия, владельцы заводов приложат все усилия к повышению объемов производства. Степанов и Пальчинский отвергали требования, исходящие в первую очередь от коммерческих банков, отменить все существующие меры контроля и вернуться к «совершенно свободной» экономике[1033]. В то же время их коллега М. В. Бернацкий, вскоре получивший должность министра финансов, и многие другие полагали, что ближайшее будущее России принадлежит не социализму, а капитализму[1034]. Когда С. Н. Прокопович, социал-демократ ревизионистского толка, которого большевики высмеивали за градуализм, согласился стать министром торговли и промышленности и возглавить новый государственный Главный экономический комитет, это назначение было жестко раскритиковано петроградскими промышленниками несмотря на тесные связи Прокоповича с А. И. Коноваловым и московскими либералами[1035].

В новом Экономическом комитете и его Исполнительном совете сохранялись острые трения между представлениями об экономической ситуации в России и ее реалиями, наблюдавшиеся на протяжении всей войны. Были ли те, кто предсказывал экономический крах, просто пессимистами или страна действительно стояла на грани экономической катастрофы? Действительно ли Петроград и Москва отражали экономическую ситуацию в стране в целом, или соседство с воинственной рабочей силой искажало ее понимание? Всеобъемлющая экономическая статистика по-прежнему отсутствовала. Сбор, обработка и обнародование данных занимали столько времени, что это делало едва ли возможным получение сколько-нибудь точной картины. Кроме того, положение значительно отличалось от места к месту, а от маленькой армии комиссаров, которым была официально поручена оценка местной ситуации, поступали противоречивые донесения. Тем не менее контуры экономического кризиса в России вырисовывались достаточно отчетливо. Одним из первых в новый Экономический совет поступил доклад из Министерства путей сообщения о том, что огромное количество товарных вагонов отправляется в пункты назначения с неполной загрузкой, что в целом грузовые перевозки по сравнению с 1916 годом сократились более чем на 20 % и что ситуация с перевозками на ряде основных магистралей, особенно на жизненно важной линии от Владивостока, остается такой же плохой, как до революции, или даже ухудшилась. С 15 июня по 1 июля 1917 года доля паровозов, нуждающихся в ремонте, выросла примерно на четверть[1036].

Члены совета Н. Н. Кутлер и П. Б. Струве заостряли внимание на развале производства, а не распределения, как на серьезной опасности для экономики, имея в виду пагубное влияние рабочих комитетов и непрерывные конфликты на предприятиях. Для них переход от сдельной на повременную оплату был катастрофой с точки зрения производительности, так же как и 8-часовой рабочий день в тех случаях, когда рабочие отказывались трудиться сверхурочно ради выполнения производственных планов[1037]. Кроме того, на слишком низком уровне, чреватом «катастрофой», находились добыча топлива и снабжение им, по словам окружных уполномоченных Особого совещания по топливу, совещание которых проходило в Петрограде 19 июля 1917 года. Утверждалось, что местные власти скорее справятся с ситуацией, чем петроградское Особое совещание, приказы которого не отражали ситуацию на местах. Предпринимавшиеся до и после февраля попытки передать полномочия по вопросам производства и распределения из центра на места теперь представлялись серьезной помехой для государственного регулирования[1038].

Тем не менее П. Б. Струве и член совета В. Г. Громан также считали, что неспособность правительства осуществлять принудительное регулирование экономики несет в себе больше опасности, чем его прямое вмешательство в экономику. Российские коммерческие рынки были просто не в состоянии эффективно распределять все более