Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

Но эту высокую литературу связывает он с рукописной повестью XVIII века.

Чулков описывает приказного:

По прекращении приказной службы, кормит он голову свою переписыванием разных историй, которыя продаются на рынке, как то на пример: Бову Королевича, Петра златых ключей, Еруслана Лазаревича, о Франце Венециянине, о Герионе, о Евдоне и Берфе, о Арсасе и Размере, о Российском Дворенине Александре, о Фроле Скобееве, о Барбосе разбойнике и прочия весьма полезные истории, и сказывал он мне, что уже сорок раз переписал историю Бовы Королевича; ибо на оную бывает больше походу, нежели на другие такие драмматические сочинения; и из оных научася, сказал он мне и сие приключение, а от ково он ево слышал, о том я неизвестен, и из какова оно автора и тово не знаю (десятая неделя).

А история, которую рассказывает приказный, это не очень измененный роман Апулея «Золотой осел». Правда, превращение в осла заменено превращением в лошадь.

«И то и сьо» содержит в себе как будто собрание задач для писателя на всю жизнь. В нее вошли из уже изданного «Краткого Мифологического Лексикона» сведения о классических и русских богах (недели 37, 38, 39), и почти рядом с этим напечатано этнографическое описание русской свадьбы (недели 43, 44), как будто приготовленное для «Абевеги». Этнография начинает вытеснять мифологию. Литературный материал локализируется.

Позиция журнала не совсем ясна. Чулков, конечно, хорошо знал, кто издатель «Всякой всячины», и говорил с этим журналом почтительно, соглашаясь кланяться:

Государыня моя Госпожа Всякая Всячина! не прогневайся на меня, что я наименую тебя родною моею Сестрою и сестрою еще большою или старшею, для тово что прежде ты вышла на свет из природныя утробы, и прошу в том извинения, что я причитаюся к тебе родиною. Ты родилась на Парнасе да и я неподалеку оттуда, тебя производила Муза, да и меня, я думаю, таже: следовательно близки мы так друг к другу, как солнце к огню, которые греют и освещают, и ежели люди пренебрегать их станут, то они вредны; а ежели с рачением присматривают за ними, то больше всего на свете полезны.

Я не из числа тех людей, у которых прибиты шапки к голове алтынными гвоздями, и которые, увидев на дороге человека почтенного и достойного всякой чести, охотнее обойдут три улицы и еще несколько переулков, единственно для тово, чтоб не встретиться с ним, и не помять головной своей покрышки, хотя оная ниже сотой доли не составляет ево имения (третия неделя).

Но в то же время перед общей смертью сатирических журналов нашел он не очень ласковое слово и для журнала императрицы, сказавши, что «Всякая всячина» начала говорить лягушечьим языком (двадесять осмая неделя). Это для журнала была уже откровенность почти предсмертная.

Кваканье лягушек в начале XVIII века ценилось за музыкальность. В головинский пруд в 1732 и 1733 годы были навезены лягушки для кваканья.

Были они, так сказать, лягушки придворные. С ними в статье 78 и сравнивал журнал Екатерины «Всякая всячина» журналистов.

Благоразумная лягушка говорит: «…кажется, мы все лягушки посажены тут, чтоб петь»…

Но бывший придворный лакей Чулков уже не хотел быть придворной лягушкой – животным сокращенным.

Из литературных врагов Чулкова нужно отметить Федора Эмина, которого Чулков поносил в своем журнале всеми способами.

Федор Эмин, писатель замечательный и владелец замечательной и, очевидно, выдуманной биографии. Он выдавал себя за венгра, принявшего мусульманство.

Некоторое время Эмин служил янычаром в Стамбуле. Любопытно указать на газетно-разоблачительный характер нападений Чулкова. Он пользуется, например, довольно обычным тогда разговором в аду.

Чулков отправляет Эмина в ад и там его допрашивает адским приемом.

Харон поит тень Злоязычника (Эмина) водой забвения. Происходит разговор:

Злоя: Я не имею жажды и не хочу пить из этой реки, начто ты меня насильно напоить хочешь?

Хар: Для того, что бы ты пришел в забвение; и рассказал мне всю правду. На том свете люди поступают не так, когда хотят выведать истину у спящего человека, хватаются за большой у ноги палец в то время, когда он грезить начинает, и держася за оной, спрашивают у него обовсем, а сонной без всякого коварства рассказывает свое и других похождение, а здесь пьют воду из реки забвения. Пей, а когда нетак, то я веслом тебя принужу.

Злоя: Изрядно, я буду пить… Да чтож ето такое, не успел я хлебнуть трех раз, и захотел уже спать.

Хар: Так надобно, ложись на етом камне. Кто вы таков?

Злоя: Я украинец и произошел от ниских тамошних людей.

Хар: Для чевож ты на том свете не сказывал своего происхождения?

Злоя: Оно подло, а мне хотелось слыть человеком благородным.

Хар: Желая слыть таким, начтоже ты ругал всех людей без пощады, а ето несходно со свойствами благородного человека.

Злоя: Я негодовал на весь свет за то, что почитали меня учоным дураком (тридесятьшестая неделя).

В биографии Эмина, приложенной к третьему изданию книги «Непостоянная фортуна, или Похождение Мирамонда» (СПб. 1792), вышедшей через двенадцать лет после смерти автора, разоблачения эти как будто подтверждаются:

…недавно один, достойный веры человек сказывал, что он еще в детстве г. Эмина знал и учился с ним Латинского языка в Киевской Академии, слушав Грамматику, Синтаксику, Риторику, Философию и Богословию. Что хотя прямо не знает он места его Отечества, но думает, что родом или из Малой России, или из Польского каковаго либо местечка, недалеко от Киева лежащего. Куда в прежние годы невозбранную имели свободу Поляки приходить, учиться и вступать после, по желанию в духовное или в светское состояние, как то всем известно, что г. Эмин жил в Вурсе; но имея склонность к странствованию, из Киева удалился, и слышно было, что находится в Цареграде. Откуда, как выше значит, уехал он в Лондон.

В 1761 году приехав из Лондона в Санкт-Петербург, определился в Сухопутной Шляхетной Кадетской Корпус учителем.

Эмин был из тех украинцев, которые бежали к туркам, чтобы потом, возвращаясь, выдавать себя за греков и албанцев. Таким был греческий епископ Анатолий Мелес, биография которого вкратце рассказана в книге «Житие архиерейского служки».

Таков был Эмин, друг Новикова, враг Чулкова. А Чулков, ругая янычара, вероятно, доказывал свою «благонадежность».

В 1770 году156, кроме «Парнасского щепетильника», Чулков издал роман «Пригожая повариха» и первые две части «Собрания разных песен» (ч. I–IV, СПб., 1770–1774). Песенник посвящен графине Е. П. Строгановой. В предуведомлении Чулков писал:

Всякое дело требует труда и прилежания. Сколько я трудился в собрании сих песен, о том ведают те люди, которым известны безграмотные писцы наши, кои пишут, а что пишут, того не разумеют. Их неискусство находил я почти во всякой песне, так что инде ни стиха, ни рифмы, ниже мысли узнать мне было не можно; да я чаю, что они и сами растолковать бы мне не умели; для того принужден был употреблять догадку. И многие песни в некоторых местах по неразумению перепищиков служили для меня догадками, которые непременно принужден я был отгадывать; а попадал ли я на авторские мысли, в том за подлинно уверить мне никого не можно.

Сих песен собрано у меня несколько, а сие составило бы ужасной величины книгу, естьли бы я напечатал их все вместе: того ради рассудилось мне выдавать их по частям. Каждая часть состоять будет из песен разного сложения, как и сия первая, в том же числе будут, театральные, маскарадные,