Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Чичерина, Русский институт в Белграде организовал торжественное заседание, на котором выступил и П.Б. Струве. В своей речи он сказал об актуальности либерально-консервативных идей Б.Н. Чичерина для всех, кто борется за освобождение России от большевизма. «Что отстаивал в свое время Чичерин? Свободу экономическую и свободу гражданскую. А это как раз то, что нужно современной, изнывающей под ярмом коммунистического большевизма России. Экономическую свободу Чичерин отстаивал против социализма, и эта именно свобода, т. е. разрыв всех сковывающих экономическую жизнь России насильнических (по новой терминологии, «идеократических») пут… Гражданскую свободу Чичерин отстаивал против абсолютизма»[1095].

«Идеальная русская личность»: Александр Сергеевич Пушкин

Через всю свою жизнь П.Б. Струве пронес огромный интерес к жизни и творчеству А. С. Пушкина. Но был в его биографии один эпизод, когда Пушкин стал, и уже навсегда, поистине главным героем размышлений Струве об «идеальной русской личности». Летом 1918 г., покинув большевистскую Москву в расчете попасть на территорию, которая, как тогда казалось, могла быть уже занята высадившимися севере России англичанами, Струве и его спутник Аркадий Борман (сын известной кадетской журналистки А.В. Тырковой-Вильямс) оказались в поместье Алятино, в сорока верстах к югу от Вологды, принадлежавшем родителям школьного друга Бормана. Там, по воспоминаниям последнего, они со Струве прожили август и сентябрь, и все это время Струве работал в великолепной библиотеке хозяев. Основываясь на мемуарах Бормана, Р. Пайпс пишет: «Струве с головой ушел в книги. Особенно интересовал его Пушкин, воплощавший, как полагал Струве, все лучшее и обнадеживающее, что было в русской культуре. Он проштудировал пушкинское собрание сочинений от корки до корки (курсив мой. – А.К.) и сразу же задумал новую книгу: трактат о Пушкине и его значении для русской жизни. Книга, разумеется, так и осталась ненаписанной. Но подборка пушкинских цитат и пушкинский словарик, составленные им тогда, время от времени всплывали в работах периода эмиграции»[1096].

Струве увидел в Пушкине идеальное сочетание двух качеств: любви к свободе и любви к национальной форме порядка; он был согласен со старым определением Пушкина кн. Вяземским как либерального консерватора. В работе «Политические взгляды Пушкина» Струве писал: «Пушкин непосредственно любил и ценил начало свободы. И в этом смысле он был либералом. Но Пушкин также непосредственно ощущал, любил и ценил начало власти и его национально-русское воплощение, принципиально основанное на законе, принципиально стоящее над сословиями, классами и национальностями, укорененное в вековых преданиях или традициях народа Государство Российское в его исторической форме – свободно приятой народом наследственной монархии. И в этом смысле Пушкин был консерватором»[1097].

Вслед за Гоголем и Достоевским, Струве полагал, что Пушкин является образцом русской гражданской зрелости. «Пушкин не отрицал национальной силы и государственной мощи, – писал Струве в «Возрождении» в июне 1926 г. – И в то же время Пушкин, этот ясный и трезвый ум, этот выразитель и ценитель земной силы и человеческой мощи, почтительно склоняется перед неизъяснимой тайной Божьей, превышающей всё земное и человеческое… Пушкин знал, что всякая земная сила, всякая человеческая мощь сильна мерой и в меру собственного самоограничения и самообуздания. Ему чужда была нездоровая расслабленная чувствительность, ему претила пьяная чрезмерность, тот прославленный в настоящее время “максимализм”, который родится в угаре и иссякает в похмелье (курсив везде П.Б. Струве. – А.К.)»[1098].

Развивая свою культуроцентричную концепцию истории, Струве представлял себе борьбу с большевизмом, как борьбу культуры – с «новым варварством»: «Та борьба, которую мы ведем с большевизмом и советским гнетом, не есть только политическая борьба и не в политике содержится ее конечное оправдание. Совсем наоборот. Наша политическая непримиримость по отношению к большевизму есть не только осуществление принадлежащего нам, гражданам права, она есть наша обязанность, как носителей культуры, перед соборным существом, перед “мистическим телом”, именуемым – Россия»[1099]. И в этом смысле закономерно, что лидером борьбы за русскую культуру должен стать абсолютный человек культуры, ее символ. Таким символом несомненно является Пушкин, в лице которого, «быть может, даже не вполне заметно и ощутимо для него самого, история подвела итог огромной культурно-национальной работе»[1100].

Пушкин, согласно Струве, – «самый объемлющий и в то же время самый гармонический дух, который выдвинут был русской культурой… Он был – до конца прозрачная ясность, всеобъемлющая сила, воплощенная мера… Этой мерной силе было присуще величайшее творческое спокойствие, ей была свойственна спокойная и ясная справедливость»[1101]. Именно такой водитель нужен России в борьбе с «новым варварством», в котором «западная отрава интернационального коммунизма сочетается с архи-русским ядом родной сивухи»[1102].

Струве видел в Пушкине «первого и главного учителя для нашего времени»[1103]. Вот почему, цитируя стихотворения Пушкина в июне 1930 г. в Белграде, Струве говорил, что «дух Пушкина… велит изгнать из тела и души России полонившие ее бесовские силы безобразного большевизма и утвердить вновь свободу человека, его “по воле Бога самого” основанное “от века” самостоянъе»[1104]. Струве верил в наступление «русского Возрождения», которое начнется «под знаком Силы и Ясности, Меры и Мерности, под знаком Петра Великого, просветленного художническим гением Пушкина»[1105].

Послесловие

Свою концепцию «личной годности» Петр Бернгардович Струве считал творческим развитием либеральной идеи, ее реализацией в общественной практике: «Если в идее свободы и своеобразия личности был заключен вечный идеалистический момент либерализма, то в идее личной годности перед нами вечный реалистический момент либерального миросозерцания»[1106].

Истоки своей позиции Струве находил в «радикальном протестантизме разных оттенков и разных стран, провозгласившем автономию личности. Из этой идеи религиозной автономии вытекало и начало веротерпимости – не как выражение религиозного безразличия, а как высшее подлинно-религиозное признание идеи свободы лица»[1107]. Струве верил, что «личная годность» станет важнейшим принципом возрожденного христианского миропонимания, «в котором воскреснут старые мотивы религиозного, выросшего из христианства, либерализма – идея личного подвига и личной ответственности, осложненная новым мотивом свободы лица, понимаемой как творческая автономия… Человек как носитель в космосе личного творческого подвига – вот та центральная идея, которая… захватит человечество, захватит его религиозно и вольет в омертвевшую личную и общественную жизнь новые силы. Такова моя вера»[1108].

Литература

Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990.– 224 с.

Борман А. Из воспоминаний о П.Б. Струве // Новое русское слово, 8 сентября 1969 г. Гайденко П.П. Под знаком меры // Вопросы философии, 1992, № 12. С. 54–64.

Герасимов А.В. На лезвии с террористами // Охранка. Воспоминания руководителей охранных отделений. М., 2004, т. 2.

Кантор В. К.