Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

«целой эпопеей героизма и жертвенности», которая есть «неотделимое и драгоценное достояние национальной России, тот свет, который светил, светит и будет нам светить во всякой тьме»: «Здесь излились и просияли такие нравственные силы, здесь собраны такие душевные сокровища, которые будут вдохновлять и питать целые поколения»[1065].

Но «Ледяной поход», согласно Струве, явился образцом «самого трудного героизма» – героизма, «который уничижался и уничижается до сих пор со всех сторон». «Были и есть враги, – пишет Струве, – и злостные, нападающие, и клевещущие. Но не лучше, а может быть, хуже их равнодушные и холодные, проходившие мимо. И всего хуже, может быть, даже не вражда и злословие, не равнодушие и холод, а низость и хамство тех, кто обо всем судил и судит по успеху, кто увлекался и восторгался, когда ждал победы, но кто отпал духовно и изменил душевно, когда счастье отвернулось»[1066].

То, какой высокий статус придавал сам П.Б. Струве этической стороне своей «человеческой типологии» применительно к оценке Белого движения, свидетельствует небольшая, но весьма принципиальная статья, опубликованная в «России и славянстве» в дни празднования в зарубежье 70-летнего юбилея старшего и стариннейшего внутрилиберального оппонента Струве – Павла Николаевича Милюкова[1067]. Струве сразу огововаривается, что, по большому счету, его претензии к Милюкову не носят чисто политического характера, и уж во всяком случае «тут не играют вовсе роли какие-нибудь счеты “правых” с кадетским лидером о том, что было до революции 1917 г.». «Наше разногласие и разночувствие с Милюковым как политиком вообще не укладывается в чисто политические рамки», – настаивает Струве. Речь, по его словам, идет о гораздо более существенном – о принципиально разном отношении к людям и их личностным переживаниям.

По мнению Струве, П.Н. Милюков всегда поражал его «исключительным искусством располагать идеи, аргументы, и в этом смысле “аранжировать” – “вещи”». Милюков, согласно Струве, – исключительный по ловкости «аранжер и калькулятор», т. е. «устроитель и расчислитель» идей и идейных комбинаций: «Если бы политика была шахматной игрой и люди были бы деревянными фигурками, П.Н. Милюков был бы гениальным политиком»[1068].

Однако, «будучи вдумчивым и осторожным аранжером и методическим и осторожным калькулятором идей и в этом смысле вещей», Милюков, по мнению Струве, «роковым образом не способен видеть и ощущать живых людей (курсив мой. – А.К.), им со-чувствовать и со-страдать, а потому на них влиять, ими управлять, ими распоряжаться»[1069]. В области «со-чувственного проникновения в живые человеческие души П.Н. Милюков достаточно бессилен, и в этом причина, субъективная и объективная, его роковых внутренних неудач как политика в широчайшем смысле слова». Отстранившись от «белой армии» после крымской эвакуации 1920 г., Милюков, по мнению Струве, «как-то задел и ранил самое чувствительное место в национальной душе русских людей, пребывающих в изгнании»[1070].

Петру Струве принадлежат удивительные личностные характеристики главных героев Белой борьбы – за этими короткими зарисовками совершенно очевидно стоит огромная мыслительная работа. В этом смысле выделяется, например, короткая, но чрезвычайно емкая по смыслу речь Струве на публичном заседании 13 апреля 1923 г. в Праге в память Л.Г. Корнилова, устроенном Галлиполийским студенческим землячеством и Русским Национальным Студенческим объединением. Рассказывая эмигрантской молодежи о легендарном Корнилове, Струве оговаривается, что «быть может, нет для исторической психологии задачи более трудной и в то же время более привлекательной, чем следить за разными видами, формами и этого замечательного явления – человека, ставшего легендой»[1071].

Струве крайне высоко ценил Л. Г. Корнилова, с которым был близко знаком: «В нем было величайшее напряжение героической воли, героизмом заражавшее все окружающее… Он был деятельный герой, сам ставивший себе задачи, своим волевым напряжением их творивший и осуществлявший и этим напряжением зажигавший других. Железный исполнитель долга и деятельный герой-творец в одном лице, живое воплощение героической воли и ее магнетизма»[1072].

Но в своей речи, очень далекой от мемуарной описательности, Струве не хочет ограничиться апологетикой Корнилова. Не менее важна, полагает он, сравнительная оценка сильных характеров: «люди распознаются в сопоставлении с другими, сравнимыми с ними»[1073]. И чтобы дать аудитории точное понимание феномена Корнилова, Струве сравнивает его с другими легендарными лидерами Белой борьбы – М.В. Алексеевым, А.М. Калединым, А.В. Колчаком. Вот эти сравнительные характеристики, которые можно считать вершинами аналитических возможностей концепции «личной годности».

Алексеев: «Как человек долга, т. е. как трезвый слуга-исполнитель его велений, М.В. Алексеев был сильнее и как-то… осязательнее Корнилова, но того особенного и собственного напряжения героической воли, которое было в Корнилове и излучением которого он заражал все вокруг себя, в Алексееве не было. В его трезвой и сухой личности не было корниловского магнетизма»[1074]. Каледин: «Каледин был героической фигурой – это был какой-то римлянин в обличье донского казака. Но, будучи верным исполнителем долга, суровым и к себе и к другим, Каледин оказался буквально не в силах жить и устоять в удушающей атмосфере гражданской войны. Он был воином, но не борцом»[1075].

Колчак: «В нем нервность натуры, в этом отношении почти женственной, не давала воле доходить до того самобытного героического напряжения, которого достиг Корнилов. Колчак был гораздо больше поставлен другими, чем сам стал на место, на котором он стоял. У Колчака не было той неукротимой и в то же время стальной активности, какою был одарен Корнилов»[1076].

А вот апофеоз речи Струве, где он сводит все характеристики воедино, предварительно оговорившись: «Я ощущаю их личности в каких-то физических образах и символах». «Алексеев – это массивная железная балка-стропило, на которое в упорядоченном строе и строительстве можно возложить огромное бремя и оно легко подъемлет это бремя»; «Каледин – это мощный камень, как бы вросший в свою историческую почву и вне ее беспомощный и слабый»; «Колчак – это сосредоточенный в целую даровитую личность нерв, чувствительная струна, которой угрожало порваться или быть прорванной»; «Корнилов – это стальная и живая пружина, которая, будучи способна к величайшему напряжению, всегда возвращается к исходному положению, подлинное воплощение героической воли»[1077].

«Идеальная русская личность»: Иван Сергеевич Аксаков

Важным элементом концепции «личной годности» П.Б. Струве были его размышления об «идеальной русской личности». По его собственным воспоминаниям, его первой в жизни «идеологической любовью» были «славянофилы вообще» и, в первую очередь, Иван Сергеевич Аксаков[1078]. До конца жизни убежденный западник, Петр Струве считал, что именно славянофил Иван Аксаков – есть «первый по специфической духовной одаренности и значительности русский публицист… В русской публицистике нет лучшей защиты свободы слова и совести, чем классические статьи на эти темы