Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Струве, была опубликована теоретическая статья Франка «Философские предпосылки деспотизма»[1137]. В ней, отталкиваясь от запомнившейся ему удачной фразы князя Е.Н. Трубецкого в некрологе на убитого черносотенцами кадетского депутата М.Я. Герценштейна: «понятия добра и зла заменились у нас понятиями левого и правого»[1138], тридцатилетний Франк предпринял первую «философскую атаку» на абстрактный и, по его мнению, глубоко порочный принцип деления общественно-политической жизни на «правое» и «левое»: «Это суждение, обличающее в текущей политической жизни действие иезуитической морали, констатирует, конечно, бесспорный факт; но, к счастию или к несчастию, мотивом такого искажения нормальной и общечеловеческой нравственности является не простая разнузданность, безнравственность или ничем не оправдываемый партийный эгоизм, а нечто гораздо более глубокое и прочное – именно своеобразная нравственность, целая специфическая моральная философия (курсив мой. – А.К.)»[1139].

«Эта философия, – полагает Франк, – могла бы открыто поднять перчатку, брошенную ей кн. Трубецким. Она сказала бы: “Да, понятия добра и зла тождественны с понятиями левого и правого. Ибо для нас, верующих и доподлинно знающих, что все “левое” полезно и служит для осуществления высшего блага, а все “правое” вредно ему и задерживает его осуществление, – для нас действительно нет иных мерил нравственности, кроме содействия всему “левому” и истребления всего “правого”. Когда партия Бога противостоит партии сатаны, то над их спором нет никакой высшей инстанции, и все средства в этой борьбе святы и благи, раз они полезны Богу”. Так рассуждал католицизм, так – открыто или молчаливо – рассуждают и современные католики демократической религии»[1140].

«Против самого рассуждения нельзя ничего возразить, – продолжает Франк. – С точки зрения логики оно безупречно. Можно возражать только против его основной посылки – против отождествления какого-либо человеческого идеала, стремления с абсолютной святыней. Только признав, что человеку не дано знать сполна и целиком высшей правды, что в человеческой жизни нет непогрешимой инстанции, которая указала бы, где Бог и где сатана, – можно опровергнуть это искажение морали. Кто отверг эту основную предпосылку, тому ясно, что служение Богу всегда более или менее субъективно, всегда зависит от недостоверного человеческого понимания Бога и потому не дает человеку права игнорировать свои обязанности по отношению к людям. Эти обязанности кладут преграду не только его личным, эгоистическим побуждениям, но и его высшим стремлениям к идеалу»[1141]. Эта идея – любой деспотизм всегда паразитирует на фанатической вере в осуществимость некоего положительного идеала – станет впоследствии одной из излюбленных тем Франка-философа – как в России, так и в эмиграции.

С 1908 г., как вспоминал позднее С.Л. Франк, «я стал систематически пополнять пробелы моего философского образования, исподволь готовясь к сдаче магистерского экзамена. Одновременно завершилась эпоха моего интеллектуального и духовного формирования; именно к этому времени я окончательно уяснил себе основы моего собственного философского мировоззрения»[1142]. Зримым воплощением этого духовного сдвига стало участие Франка в знаменитом сборнике «Вехи» (1909), авторы которого поставили своей целью выявить и развенчать философские основания «интеллигентского социализма».

Чисто теоретически, показал в своей «веховской» статье «Этика нигилизма» Франк, в основе социалистической веры лежит «утилитаристический альтруизм» – «стремление к благу ближнего»: «Но отвлеченный идеал абсолютного счастья в отдаленном будущем убивает конкретное нравственное отношение человека к человеку… Социалист – не альтруист…, он любит уже не живых людей, а лишь свою идею – именно идею всечеловеческого счастья. Жертвуя ради этой идеи самим собой, он не колеблется приносить ей в жертву и других людей… Это чувство ненависти к врагам народа и образует конкретную и действенную психологическую основу его жизни. Так из великой любви к грядущему человечеству рождается великая ненависть к людям, страсть к устроению земного рая становится страстью к разрушению, и верующий народник-социалист становится революционером»[1143].

Подводя итоги своему анализу, Франк в «Этике нигилизма» определил русского радикального интеллигента как «воинствующего монаха нигилистической религии земного благополучия».[1144] «Если в таком сочетании признаков содержатся противоречия, – замечает Франк, – то это – живые противоречия интеллигентской души. Прежде всего, интеллигент и по настроению, и по складу жизни – монах. Он сторонится реальности, бежит от мира, живет вне подлинной исторической бытовой жизни, в мире призраков, мечтаний и благочестивой веры… Но, уединившись в своем монастыре, интеллигент не равнодушен к миру; наметив, из своего монастыря он хочет править миром и насадить в нем свою веру; он – воинствующий монах, монах-революционер. Все отношения интеллигенции к политике, ее фанатизм и нетерпимость, ее непрактичность и неумелость в политической деятельности, ее невыносимая склонность к фракционным раздорам, отсутствие у нее государственного смысла, – все это вытекает из монашески-религиозного ее духа, из того, что для нее политическая деятельность имеет целью не столько провести в жизнь какую-либо объективно полезную, в мирском смысле, реформу, сколько – истребить врагов веры и насильственно обратить мир в свою веру»[1145].

Как мы знаем из мемуаров Франка, революционные события 1917 г., о большой вероятности которых он, увы, безуспешно, пророчествовал в течение целого десятилетия, стали причиной еще большего сдвига его идейнополитических позиций «вправо». При этом, в отличие от своего друга Струве, Франк с большой настороженностью воспринял уже «Февраль», хотя и попытался вместе со Струве издавать новый культурно-политический еженедельник «Русская свобода», в очередной раз ставящий задачу «победить революцию культурой»: «Это было как бы возрождением во вторую русскую революцию “Полярной звезды”, которую мы вместе (с П.Б. Струве. – А.К.) издавали одиннадцать лет до этого»[1146]. При этом Франк честно признавался: «У меня было тогда острое чувство бесполезности этого начинания; я говорил ему (Струве. – А.К.), что мы делаем безнадежную попытку листами “Русской свободы” заткнуть прорвавшуюся плотину огромного бушующего потока»[1147].

Закономерным итогом нового этапа эволюции политико-философских взглядов С.Л. Франка стало его участие в задуманном и собранном Струве сборнике «Из глубины»[1148], написанном группой «старых веховцев» и некоторых примкнувших к ним единомышленников по еще горячим следам большевистского переворота. Имя знаменитому сборнику, с большим трудом увидевшему свет, дало, как известно, название принципиальной статьи Семена Франка – «De profundis».

Основную вину за «русскую катастрофу» Франк и в 1918 г. продолжает возлагать на «разнуздавшую» массовые анархические инстинкты радикально-социалистическую интеллигенцию. Он, разумеется, признает, что «в народных массах в силу исторических причин накопился, конечно, значительный запас анархических, противогосударственных и социально-разрушительных страстей и инстинктов»[1149]. Но, с другой стороны, «в тех же массах были живы и большие силы патриотического, консервативного, духовно-здорового, объединяющего направления»[1150].

«Весь ход так называемой революции, – приходит к выводу Франк, – состоял в постепенном отмирании, распылении, ухождении в какую-то политически-бездейственную глубь народной души сил этого последнего порядка.