Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

С другой стороны, Франк в те решающие дни считал необходимым сохранить монолитность «революционных рядов»: «Вся страна, вся улица раскололась на два лагеря – за казаков и против них. Черная сотня и казаки на одной стороне, народ, студенты, революционеры, рабочие, общество, конституционалисты на другой. Это носится в воздухе, это вы видите, слышите, нюхаете, как только выйдете на улицу»[1120]. Поэтому, полагал Франк, «политическая борьба налево и даже резко подчеркнутое полит<ическое> размежевание сейчас – колоссальная ошибка»[1121].

Увлеченный радикализмом, Франк даже позволил себе тогда упрекнуть «оторвавшегося от родины» Струве, который в эмигрантском «Освобождении» активно оппонировал «русским якобинцам». По мнению Франка, либералы смогут добиться своих целей только при опоре на народную революцию: «Т<ак> к<ак> размежевание принципиальное должно быть основано на признании философского либерализма, то если его произвести, вся партия не наберет и двух десятков людей. Это печально, но это факт… Вы скажете, тем более нужно пропагандировать эти идеи и бороться с якобинством. Конечно, но только в философских рассуждениях, п<отому> ч<то> в политической борьбе с якобинством сейчас мы провалимся с позором и треском»[1122].

Однако уже в последней декаде ноября 1905 г. временное Katzenjammer сменилось у Франка стойким разочарованием в революционных методах борьбы. Прямолинейный радикализм, не достигнув положительных целей, спровоцировал контрреволюцию, породив крайнюю реакцию: «После дарования Конституции в России началось что-то невообразимое: полиция, черная сотня и казаки устраивают прямо какое-то нашествие варваров и истребление огнем и мечом. Надо думать, что наверху какая-то очень сильная кучка людей таким путем подставляет подножку Витте и конституции. Вообще настроение в России самое подавленное и смутное, и с каждым днем все больше начинает казаться, что Россия верными шагами идет к анархии и настоящей междуусобной войне. Во всяком случае, борьбе еще далеко не пришел конец, и впереди ждут, вероятно, еще большие ужасы»[1123](из письма к Н.А. и П.Б. Струве от 22 октября 1905 г.); «Положение сейчас очень неопределенное, настроение смутное, в воздухе как-то пахнет кровью, разгромом, шаткостью всего – и конституции, и самой монархии – никто не знает, что принесет завтрашний день – и ко всему этому несомненная полная неподготовленность всего русского общества к ответственному делу активного устроительства жизни»[1124] (из письма к супругам Струве от 1 ноября 1905 г.).

Возвращение из-за границы амнистированного Петра Струве возвратило Франку душевное равновесие и более точное уяснение политической ситуации: «С тех пор, как приехал П.Б. (Струве. – А.К.), – писал Франк остававшейся пока с детьми во Франции Нине Струве, – я еще сильнее, чем прежде, убедился, что он единственный мыслящий у нас политик, и что у всех других собственно никаких практических политических идей в голове нет. П.Б. совершенно справедливо говорит, что вместо того, чтобы вотировать разные дешевые резолюции о недоверии и требовать учредительного собрания, конституционалисты должны были поставить ряд условий Витте и на этих условиях обеспечить ему поддержку. Витте несомненно пошел бы на это, т. к. он беспомощен»[1125]. Вслед за Струве, Франк оказался на правом фланге кадетской партии, представители которого (В. А. Маклаков, М.В. Челноков и др.) оппонировали «милюковцам» и близко примыкали к «либеральным центристам» из других политических организаций: графу П.А. Гейдену, М.А. Стаховичу, М.М. Ковалевскому, князю Е.Н. Трубецкому и др.[1126]

Согласно «прозревшему» Франку, уникальная историческая возможность обрести искомую политическую свободу была упущена в России не столько по вине правительства, сколько из-за неадекватности самого «общества» – «из-за лени и инертности правых (в данном контексте – “умеренных”– А.К.) и самомнения и доктринерства левых»[1127]. «Я с грустью констатирую, – подводит итог Франк, – что интеллигенция не оказалась на высоте положения, и ради частью удобства, частью прямолинейности предала и предает Россию в самую опасную минуту»[1128].

8 ноября 1905 г., Франк написал из Москвы новое письмо к Нине Струве в Париж, в котором впервые подробно обрисовал интеллигентский синдром «революционной левизны» – «иррационального, слепого поветрия», охватившего широкие круги русского образованного класса: «Чем больше я наблюдаю теперешнюю политическую жизнь, тем более она мне представляется в виде какого-то муравейника или улья, где вся жизнь движется не на разуме и сознательной воле, а на глубочайших и неискоренимых инстинктах, слепых побуждениях, привычках и традициях»[1129]. Франк приводит при этом пример практического проявления этих «слепых стадных инстинктов», который наблюдал лично: «Я присутствовал при отвратительном зрелище стадности и трусости в союзе писателей, где все без исключения были поодиночке против забастовки… и все коллективно вотировали ей сочувствие»[1130]. «Тут какой-то фатум, – делает печальный вывод Франк, – 50 лет все честные люди воспитывались в убеждении, что все радикальное хорошо, и теперь люди мыслящие, как только они сознают нелепость и ненужность какой-либо радикальной меры, начинают конфузиться, чувствуют себя неловко, молчат, трусят, и уступают первому бесшабашному горлодеру»[1131].

В этих обстоятельствах оказалось незавидным положение немногих «инакомыслящих» (к ним Франк причислял себя и своего друга Струве), которые «философски и принципиально стоят на другой почве, которые имеют собственную веру, дающую им смелость выступать против общественного мнения»: «Все “правые” (т. е. “умеренные”.– А.К.) исповедуют в сущности веру левых и только по темпераменту или тактическим соображениям не сходятся с ними. Поэтому и тактика их непринципиальная, и они постоянно делают уступки настроениям левых, – уступки, по существу недопустимые и практически ни к чему не приводящие, т. к. левых ничем не проймешь»[1132]. Вывод Франка крайне пессимистичен: «Общий разброд, общее смятение и глубокое одиночество людей, не поклоняющихся идолам и мыслящих самостоятельно, – таково наше теперешнее состояние»[1133].

Тем не менее, сразу после временного замирения революции С.Л. Франк, вслед за Струве, предпринял немало усилий по «выправлению», как им обоим казалось, интеллектуальных «вывихов» русского освободительного движения, стремясь насытить его глубокими культурными и философскими смыслами. Эта была работа публицистическая по преимуществу – в таких изданиях, как «Полярная звезда», «Политика и культура», «Русская мысль». Окончательно выкристаллизовалась и творческая «специализация» друзей-единомышленников: если Струве, безусловно, лидировал в актуальной политической аналитике, то Франк, уже «прицеливающийся» в те месяцы к магистерской диссертации по философии, все более сосредотачивался на углубленном философском анализе социальной теории и практики.

Согласно воспоминаниям самого С.Л. Франка, «эпоха неверующей юности» закончилась у него примерно к 1907 г.[1134] Официально он принял православие позднее, в мае 1912 г.: его крестил в своем храме при Ларинской гимназии[1135] священник Константин Агеев – один из лидеров обновленческого движения в Русской православной церкви и активный участник Санкт-Петербургского Религиозно-философского общества[1136].

В 1907 г. в журнале «Русская мысль», редактируемом