Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

может безнаказанно и для дела, и для своей роли в нем превращать себя из орудия объективной высшей задачи в ее цель и венец»[1055].

«В каких бы условиях не производилась политическая работа, делает важный вывод Струве, в удушливом ли предбурье скрытой или в бушующем урагане открытой гражданской войны, на относительно ли мирном и плавном ходу государственного корабля или же в перипетиях внешних столкновений народов – такая политическая работа должна быть не только на словах, но и на деле подчинена началу служения. Ни монарх, ни революционер не могут безнаказанно переставать быть слугами своего призвания и своей задачи и становиться их господами. В контрреволюционной работе Савинкова как-то ослабело и сникло начало служения, которое никогда не было сродни его эгоцентрической натуре»[1056].

Примеры «отрицательного отбора»: Владимир Ульянов-Ленин

Как известно, в середине 1890-х гг. молодой марксист П.Б. Струве достаточно тесно сотрудничал с В. И. Ульяновым-Лениным. За их идейную близость и общую решительность в борьбе с русским народничеством их «политический тандем» даже прозвали «близнецами». Впоследствии, по не вполне объясненным самим Струве причинам, он избегал подробно высказываться о бывшем приятеле, с которым позднее радикально разошелся. Воспоминания Струве о Ленине, написанные в эмиграции в конце жизни, были опубликованы сначала в 1934 г. в «Slavonic Review» на английском языке, и только в 1950 г. (уже после смерти Струве) увидели свет на русском языке в издаваемом теперь уже С.П. Мельгуновым «Возрождении»[1057]. Тем не менее, без этой оценки Ульянова-Ленина концепция «личной годности» П.Б. Струве была бы очевидно неполной.

Согласно воспоминаниям Струве, он в первый раз увиделся с Владимиром Ульяновым-Лениным «в осенний или зимний день 1894 г.» в квартире инженера Классона на Охте, почти напротив Смольного института. «Впечатление, с первого же разу произведенное на меня Лениным – и оставшееся во мне на всю жизнь – было неприятное, – вспоминал Струве. – Неприятна была не его резкость. Было нечто большее, чем обыкновенная резкость, какая-то издевка, частью намеренная, а частью неудержимо стихийная, прорывавшаяся из самых глубин его существа в том, как Ленин относился к людям, на которых он смотрел, как на своих противников. А во мне он сразу почувствовал противника… В этом он руководился не рассудком, а интуицией, тем, что охотники называют “чутьем”»[1058].

Характер Ульянова-Ленина Струве имел возможность позднее сравнить с характером Г.В. Плеханова. «В нем (Плеханове. – А.К.) тоже была резкость, граничившая с издевкой, в обращении с людьми, которых он хотел задеть или унизить. Все же, по сравнению с Лениным, Плеханов был аристократом. То, как оба они обращались с другими людьми, может быть охарактеризовано непереводимым французским словом “cassant”. Но в ленинском “cassant” было что-то непереносимо плебейское, но в то же время и что-то безжизненно и отвратительно холодное»[1059].

«В своем отношении к людям Ленин подлинно источал холод, презрение и жестокость», – вспоминал Струве, делая при этом парадоксальный вывод: «Мне было ясно даже тогда, что в этих неприятных, даже отталкивающих свойствах Ленина был залог его силы, как политического деятеля: он всегда видел перед собой только ту цель, к которой шел твердо и непреклонно. Или, вернее, его умственному взору всегда преподносилась не одна цель, более или менее отдаленная, а целая система, целая цепь их. Первым звеном в этой цепи была власть в узком кругу политических друзей (курсив Струве. – А.К.). Резкость и жестокость Ленина – это стало ясно мне почти с самого начала, с нашей первой встречи – была психологически связана, и инстинктивно, и сознательно, с его неукротимым властолюбием. В таких случаях обыкновенно бывает трудно определить, что служит чему, властолюбие ли служит объективной цели или высшему идеалу, который человек ставит перед собой, или, наоборот, эта задача или этот идеал являются лишь средствами утоления ненасытной жажды власти»[1060].

«Самой разительной чертой» в Ленине, открывшейся Струве «с первой же встречи», была именно «жестокость» – «в том самом общем философском смысле, в котором она может быть противопоставлена мягкости и терпимости к людям и ко всему человеческому»[1061].

В соответствии с этой «преобладающей чертой» в характере Ленина, продолжает Струве, «главной установкой» его (Струве употребляет здесь популярный немецкий психологический термин Einstellung) была «ненависть»: «Ленин увлекся учением Маркса прежде всего потому, что нашел в нем отклик на эту основную установку своего ума. Учение о классовой борьбе, беспощадной и радикальной, стремящейся к конечному уничтожению и истреблению врага, оказалось конгениально его эмоциональному отношению к окружающей действительности. Он ненавидел не только существующее самодержавие (царя) и бюрократию, не только беззаконие и произвол полиции, но и их антиподов – “либералов” и “буржуазию”. В этой ненависти было что-то отталкивающее и страшное; ибо коренясь в конкретных, я бы сказал даже животных, эмоциях и отталкиваниях, она была в то же время отвлеченной и холодной, как самое существо Ленина»[1062].

Таким образом, общая идея мемуаров Струве о Ленине состояла в том, что, не отрицая тесное «умственное общение» («особенно в течение многих зимних часов 94–95 гг.») Струве «никогда не был и не мог быть в близких личных отношениях с ним», ибо «этот человек был по своему складу ума совершенно мне чужд»[1063]. «В сущности, в лице Ульянова-Ленина и моем столкнулись две непримиримые концепции – непримиримые, как морально, так и политически и социально. Каждый из нас понимал это в то время, но смутно; лишь позже мы отчетливо осознали это»[1064].

Герои Белой борьбы

Большой и разнообразный материал для построения Петром Струве его концепции «личной годности» дало ему участие в Белом движении. В оценке этого явления, которое Струве всегда анализировал не только политически, но, возможно, в первую очередь, этически, проявилась глубокая христианско-либеральная подоснова его «человеческой типологии».

Так, Струве всегда отказывался мерить «личную годность» критериями «эффективности» и «успеха». Действительно, все герои Струве, как уже перечисленные (Герценштейн, Корсаков, граф Гейден), так и не перечисленные, – это люди формально «побежденные». Но Струве, как истинному христианину, глубоко претили «низость и хамство тех, кто обо всем судил и судит по успеху». Вот и подвиг участников Белой борьбы для него – это подвиг «побежденных непобедимых».

Летом – осенью 1926 г. руководимая Струве газета «Возрождение» напечатала серию «Очерков Ледяного похода», написанных близким другом Струве – Николаем Николаевичем Львовым. Речь в очерках шла о легендарном 1-м Кубанском (Ледяном) походе Добровольческой армии из Ростова в Новочеркасск в феврале-апреле 1918 г., в ходе которого сложился костяк и была сформулирована идеология Белой армии. «Ледяной поход», по мнению Струве, стал