Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

в ряде важнейших практических совещаний, – вспоминал Струве. – Нас обоих в два счета могли поставить “к стенке”»[1044]. Через некоторое время, уже в Париже, Струве и Савинков начали активное сотрудничество в рамках эмигрантских антисоветских организаций[1045].

По мнению П.Б. Струве, загадка личности Савинкова (как и его последующей трагической гибели) состояла в том, что тот, будучи «весьма одаренным, и одаренным именно активностью», вовсе не имел «железной воли». А потому он «никогда не мог окончательно-несдвигаемо уяснить для себя вопрос: «революция или Россия?» (курсив Струве. – А.К.)». Именно потому, что Савинков вовсе не обладал «железной волей» (все рассказы об этом, по мнению Струве, есть вымысел по преимуществу), он «не мог обуздать своего непомерного честолюбия» и совершить действительно волевой и мужественный акт – «пойти прямо и просто за Корниловым»[1046]. Воля, мужество, действенность, согласно Струве, в конечном счете проявляются не в показной и брутальной решительности, а, напротив, – в самообуздании и самоконтроле. У Савинкова же «была неутолимая жажда личного значения и влияния, ненасытная тяга к первой роли, и поэтому, как это часто бывает, он не получил того значения и не сыграл той роли, которые могли бы ему достаться, если бы он их не… искал»[1047].

К размышлениям о Борисе Савинкове Струве вернулся в связи со смертью в эмиграции Н.В. Чайковского – старейшего русского народника, впоследствии активного участника антибольшевистской борьбы, одно время тесно сотрудничавшего с Савинковым. Интересно было наблюдать Чайковского, писал Струве в некрологе, рядом с формально «близким» ему Савинковым: «Трудно представить себе более различных по душевному складу людей». Если «уважающий культуру и тянущийся к религии» мечтатель-демократ Чайковский, согласно Струве, «был простым и простодушным человеком, и поэтому ему была присуща та мудрость, которая не дает человеку быть упростителем», то в самолюбивом Савинкове «не было ни грана простодушия»: «Он весь был себялюбие и расчет, с налетом не мечтательного утопизма, а, если угодно, жестокой фантастики». Струве было трудно представить, как незадолго до собственной смерти Чайковский воспринял известие о гибели Савинкова в большевистской Москве: «Быть может, только тогда, когда эта бурная и ослепительная жизнь так завершилась, Николай Васильевич понял, как его простая душа была далека от сложной, себялюбивой душевной извилистости Савинкова»[1048].

А в статье «Нетерпение или активная выдержка», опубликованной первоначально в июне 1926 г. в «Возрождении», Струве опять возвращается к фигуре Савинкова и проблеме «ложного активизма». «Задача непосредственного политического действия в деле борьбы с угнетающим Россию III Интернационалом, – писал Струве, – бесконечно трудна. Она требует сочетания величайшей активности с величайшей выдержкой… Трудности нашего положения сейчас, трудности активной борьбы состоят вовсе мне в простом отсутствии активности с чьей-либо стороны, а в объективной сложности и трудности той обстановки, в которую поставлены действенные души и активные силы. Не в косности, не в вялости чьей-либо тут дело, а в трудности самой задачи»[1049].

Вот почему, полагает Струве, задачей «непосредственного политического действия» является не прямолинейный активизм, а «подбор личных сил»: «Не все, кто призывает к действиям, к сожалению, годны для них. Какие огромные надежды и иностранцы, и очень широкие русские круги возлагали на энергию и способности Б.В. Савинкова, и как они глухи были к нашему скептицизму в отношении к этому весьма одаренному, обладавшему действительно огромной энергией и исключительным опытом в непосредственном политическом действии человеку! Те, кто верили в Савинкова, просто не имели известного, необходимого для подбора личных сил “чувства». Они не ощущали, не осязали, что в Савинкове не было обязательного в наши дни морально-психологического станового хребта, того духовного стержня, на котором не может не держаться в наше время стойкое политическое действие. Они не обоняли того тлена, который был в Савинкове и который сочетался в нем и со “старорежимным” восприятием политической борьбы наших дней»[1050].

И Струве делает важный вывод, а точнее почти дословно повторяет свою догадку, сделанную еще в России на материале «первой революции»: «В русской общественности всегда пагубно отражался один основной, необыкновенно стойкий порок: неспособность качественной расценки людей. Когда-то я об этом писал, имея в виду расцветшую на моих глазах и постыдно канувшую фигуру Гапона. Для той современной борьбы, которую в бесконечно трудных условиях должна вести национальная Россия, сугубо важна правильная расценка людей. Она важна не только потому, что предлежащая задача объективно трудна. Она важна и ответственна еще и потому, что в трудных условиях и зарубежного существования, и того ужасающего гнета, под которым живет Внутренняя Россия, невозможны легкомысленные опыты с людьми, необходимо точное знание их объективной ценности, их личной годности и личной стойкости»[1051].

Наконец, Струве подробно пишет о Савинкове в начале 1928 г. в статье «Действительность и условия ее успеха. Некоторые морально-политические уроки», опубликованной в газете «Россия». Ему (как и очень многим в эмиграции), по всей видимости, по-прежнему не дает покоя тот факт, что «в новейшее время», после гражданской войны был «только один опыт активной революционной борьбы против большевиков, опыт более или менее законченный, отошедший в историю и потому подлежащий обдумыванию и обсуждению с общих точек зрения. Это – действительный опыт Савинкова»[1052].

«Вне всякого сомнения, в очередной раз повторяет Струве, Савинков был не только умный и даровитый человек, это был умный и опытный заговорщик. В нем было много той предприимчивости и “выдумки”, которые необходимы для того, чтобы творить “авантюры”»[1053]. Но хотя «авантюра» есть «необходимый элемент заговорщической деятельности», Савинков, по мнению Струве, обладал авантюризмом особого типа: «Авантюризм, будучи, так сказать, формально – психологическим условием и необходимой оболочкой заговорщической политической работы, таит в себе большую опасность. Из условия и орудия работы он может превратиться в основную, задающую тон, поглощающую стихию этой работы; из психологической оболочки – стать душевным ядром или осью, вокруг которой начинает вращаться личность. Это и случилось с Савинковым»[1054].

Но помимо этих качеств, которые «извращали всю контрреволюционную работу Савинкова, отрывая его от живых источников новой, порожденной крушением исторической России, патриотической энергии», – в его личности, по мнению Струве, «был один огромный порок, который становился все явственнее по мере того, как он внешне отрывался от своей прежней революционной среды, не будучи… способен внутренно-душевно пристать к новой, контрреволюционной белой среде». Струве пишет: «Савинков по своей натуре был лишен нравственного пафоса и морального стержня. Он был самолюбив и честолюбив. Это не беда, и даже для крупных исторических деятелей известная доза самолюбия и честолюбия есть необходимое осоление их общественного призвания и творчества. Но никогда ни один общественный деятель не