Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

— чтобы спасти ее от самой себя, а вернее, от партийной бюрократии. В сущности, и Троцкий и Зиновьев пытались решить одну и ту же неразрешимую задачу, только по-разному. Зиновьевцы надеялись, что, оставшись в партии, они при благоприятных обстоятельствах смогут «обновить» ее; троцкисты считали, что это можно сделать только извне. И те и другие повторяли одними и теми же словами, что любая попытка создать новую партию будет губительна для революции; тем самым и те и другие косвенно признавали, что рабочий класс остается политически незрелым, что от него не следует ждать поддержки двух компартий, что до сих пор оставались тщетными любые попытки обратиться к рабочим в борьбе с партийной бюрократией, которая, несмотря на все изъяны и пороки, все еще выступает защитницей пролетарских интересов, опекуном революции и строителем социализма. Если бы они так не думали, ужас, с которым и Троцкий и Зиновьев говорили о «другой партии», оставался бы нелепым и необъяснимым. В этом случае они, наоборот, считали бы своим долгом создать другую партию. Признавая в своих противниках, пусть только косвенно и с серьезными оговорками, стражей и опекунов пролетарской диктатуры и вступив с ними в конфликт, оппозиционеры оказались перед противоречием. Зиновьев, терзаемый совестью, пытался решить это противоречие, признав диктат правящих фракций. Троцкий, убежденный в том, что те не смогут долго оставаться «стражами революции», подчинялся диктату своей совести, которая говорила ему, что самоотречением ничего не добьешься.

Пока вокруг него рушилась единая оппозиция, множились исключения и капитулировали тысячи оппозиционеров, Троцкий сохранял бесстрашие и презрение к «мертвым душам» — Зиновьеву и Каменеву, — предсказывая, что их будут гнать от одной капитуляции к другой, от одного позора к следующему, еще более худшему. Правящие партии шумно праздновали победу. Они тем более разбушевались, поскольку до последнего момента не были уверены, что Сталин сумеет довести оппозицию до признания своего поражения. И лишь когда Зиновьев и Каменев объявили о капитуляции, правящие фракции ответили, что не принимают ее, и капитулянты должны полностью отречься от своих идей и покаяться. Прежде Зиновьеву и Каменеву давали понять, что их восстановят в правах, если они всего лишь воздержатся от выражения своих взглядов. Когда же они теперь согласились на это, им заявили, что их молчание станет оскорблением и вызовом партии. «Товарищи, — говорил на съезде Калинин, — как может оценить рабочий класс... людей, которые перед всем миром заявляют, что отказываются пропагандировать взгляды, являющиеся, по их мнению, правильными?! Или это — сознательный обман... или же эта группа оппозиционеров превратилась в обывателей, которые имеют свои взгляды про себя, но их не проповедуют». На самом деле правящие фракции опасались, что скомпрометируют себя, признав первую капитуляцию Зиновьева и Каменева. Что же это за партия, подумают люди, которая позволяет своим членам придерживаться определенных взглядов, но не выражать их? Победители не могли остановиться на полпути. Чтобы удержать только что завоеванный плацдарм, они должны были продолжать наступление, еще сильнее потеснив своих разбитых противников. Запретив им распространять свою ересь, съезд был вынужден запретить исповедовать ее даже молча. Лишив их голоса, следовало отказать и в праве мыслить, а затем вернуть им голос, чтобы они могли отречься от своих идей.

Еще одну неделю заняла торговля по поводу условий, а зиновьевцы все это время пытались вырваться из ловушки. Они не могли вернуться к своей первой капитуляции, и, чтобы сохранить в ней какой-либо смысл и добиться того, чего надеялись добиться через ее посредство, они докатились до следующей капитуляции. 18 декабря Зиновьев и Каменев вернулись и постучались в двери съезда, чтобы сказать, что осуждают свои взгляды как «неверные и антиленинские». Как говорят, Бухарин встретил их такими словами: «Вы правильно сделали, что передумали в последнюю минуту. Железный занавес истории вот-вот опустится», — тот железный занавес, который, как мы знаем, раздавил и самого Бухарина. Бухарин, несомненно, испытал облегчение, когда Зиновьев и Каменев вернулись и покорились, так как он, как и ряд других членов правящей фракции, с беспокойством размышлял, что случится, если Зиновьев и Каменев не станут каяться и снова объединятся с Троцким. Даже Орджоникидзе, выступивший с докладом от ЦКК и потребовавший исключения оппозиционеров, продемонстрировал тревогу, когда сказал, что репрессивные меры бьют по людям, «которые принесли много пользы нашей партии и много лет сражались в наших рядах». Но Сталин и большинство, опьяненные победой, продолжали топтать поверженных, отказываясь восстановить их в партии даже после покаяния. По странному капризу судьбы именно Рыков, который впоследствии разделил участь Зиновьева и Каменева, вышел к ним, пока они ждали, и захлопнул перед ними дверь. Он сообщил, что они не допускаются в партию, а останутся на положении кандидатов не менее полугода, и лишь после этого ЦК решит, стоит ли их восстанавливать.

После капитуляции зиновьевцев Троцкий и его приверженцы оказались в изоляции. Это утешило не особенно щепетильную совесть многих сталинистов и бухаринцев, которые полагали, что действия Сталина в конечном счете оказались оправданными. Безусловно, Троцкий абсолютно не прав, думали они, если от него отворачиваются даже бывшие союзники. Глаза партии и страны были прикованы к съезду, на котором разворачивался поразительный спектакль капитуляции; та часть оппозиции, которая не участвовала в спектакле, никого особенно не интересовала. Больше всего были ошеломлены сами троцкисты. Их раздавил факт свершившегося разрыва с партией. Они с недоверием взирали на ту пропасть, которая разверзлась между ними и зиновьевцами, и задумывались над тем, не слишком ли безрассудно поступили. Стоило ли им вести свою полуподполь-ную пропаганду? Стоило ли 7 ноября «обращаться к массам»? Следовало ли ускорять раскол? Из-за подобных угрызений они встречали вердикты об исключении бесконечными патетическими заявлениями о своей нерушимой верности партии. Немногие пошли по следам зиновьевцев; другие колебались. Большинство сохраняло решимость бороться дальше даже под угрозой гонений. Но никто не знал, кто капитулировал, а кто нет. Сразу же после съезда 1500 оппозиционеров было исключено, а 2500 написали заявления об отречении от своих взглядов. Но и среди отрекшихся некоторые отказались от своих заявлений, когда поняли, что один акт капитуляции влечет за собой следующий, а среди тех, кто отказался подписаться, некоторые лишались своей решимости, когда подвергались дальнейшим гонениям, искушениям и уговорам. Выбравшие разные пути считали друг друга штрейкбрехерами и предателями. Поскольку не было известно, кто сломался, а кто устоял, всю бывшую единую оппозицию охватили подозрительность и замешательство.

Троцкий, понимая всю бессмысленность капитуляции Зиновьева, проникся убеждением, что выбрал верный путь, и лихорадочно старался поделиться этой уверенностью со своими отчаявшимися сторонниками. Он говорил им, что никакое благоразумие и проволочки не