Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

class="p1">Дед, не дожидаясь, пока его позовут, поднялся с лавки, подошёл к столу, достал из внутреннего кармана пиджака сложенную вчетверо квитанцию и разгладил её рядом с «Феликсом» ладонью.

— А это рука нынешней хозяйки, — добавил я. — Она приняла его от Грачёва на комиссию.

Гладких разглядывал бирку так долго, будто на ней было три строчки, а не одна, потом прочёл квитанцию и вернул её деду.

— Чисто, — одобрил Мухин.

Дед убрал квитанцию в карман и застегнул его на пуговицу.

— Учтём, — всё так же вежливо отозвался Гладких и ладонью отодвинул «Феликс» ко мне.

— Учтите, — кивнул я. — А в тридцатую ночь спросите ещё раз, при всём зале. Покажу то же самое.

Рука Кирилла по привычке потянулась к застёжке папки, которой при нём больше не было. «Феликс» я убрал обратно в рюкзак.

Надежда Аркадьевна перелистнула Книгу на страницу «Ладьи» и прочла первую запись:

— Шахматные часы. Хозяин — Дом «Ладья»…

Фамилия получателя мне ничего не сказала. Вести торги предстояло Гладких. Судя по дате, часы заявили ещё в первую ночь.

Эти часы я помнил. В мою первую ночь они стояли под стеклянным колпаком у самого помоста, и с их плашки у меня тогда застряло одно слово зарока, «постареешь». Выходит, на Большие торги «Ладья» записала их, когда я ещё и слов «Большой лот» не слышал.

Новые заявки Гладких назвал сам, ровно, в листы не заглядывая:

— Сервиз «Мадонна». Вторая цена — триста очков.

— У меня такая в серванте тридцать лет стоит, — объявил от двери Медного квадрата старик в очках на шнурке. — Это что ж, и у меня Большой лот?

— Боюсь, одного названия мало, — улыбнулся Гладких. — Ваш сервиз чудес не творит?

— Сервиз принимается на Большие торги, — объявила Надежда Аркадьевна и занесла его в Книгу.

Старики опять развеселились. Что-что, а нравиться людям Гладких умел. Получателем «Мадонны» Хранительница вписала ещё одну незнакомую мне фамилию, а в конце строки — снова «Ведёт: Гладких».

— И последний, — тем же ровным голосом продолжил Гладких. — Карманные часы. Вторая цена — тысяча триста восемьдесят очков.

Тысяча триста восемьдесят. Это число я знал ещё с пятой ночи, с плашки у него под пиджаком. Я невольно посмотрел на Гладких. Одни карманные часы — почти столько же, сколько мой сундук, гармонь и «Феликс» вместе. Вот что он приберёг к последней ночи.

У двери Медного квадрата оборвался разговор. Лузгин повернулся к Гладких. Надежда Аркадьевна внесла запись в Книгу и прочла вслух:

— Лот на тридцатую ночь. Карманные часы мастера Ефима Сизова. Хозяин — Дом «Ладья». Получатель — Лагутин В. С. Ведёт: Гладких.

Мужчина у дальней стены кивнул, услышав свою фамилию. Я сразу узнал его — тот самый, в замшевом жилете и клетчатой рубашке. В ночь на пятнадцатое Гладких рассказывал ему об этих часах.

Лагутин слышал и моё обещание: Гладких сам назовёт меня при всём зале. Назовёт как человека, который нашёл подпись мастера.

Листы «Ладьи» Надежда Аркадьевна перевернула лицом вниз и придвинула к себе под локоть: вслух их прочтут только на лоте. Гладких не добавил к строкам от себя ни слова. У гармони в Книге было записано, что мехи латали, у «Феликса» — чей номер и штамп, а у часов — только мастер, хозяин и получатель.

Часы лежали у Гладких во внутреннем кармане, под левым лацканом, в двух шагах от меня. Подпись под циферблатом нашёл я, у него в отделе. Без моей находки они так и оставались бы часами неизвестного мастера.

И принадлежали они, как выяснилось, Дому «Ладья». Даже не ему лично — он их только носил. Под тремя нашими лотами стояло «Ведёт: Беляев». А часы, автора которых установил я, представит Гладких. И опять всё будет выглядеть так, будто это его заслуга.

Меня разбирала злость, но вместе с ней проснулся знакомый азарт: так бывало перед торгом, когда я уже замечал то, что продавец надеялся скрыть.

Хорошо, что Гладких выставил именно эти часы. Я ещё раз посмотрел на запись в Книге и едва удержался от улыбки. Кажется, я понял, что делать в тридцатую ночь.

Гладких повернулся ко мне и подождал, чуть приподняв брови. Ждала и приёмная. Спросить его про часы можно было и сейчас, но здесь, у стола, отвечать по существу он не обязан — отделается любезностью. Я промолчал. Кирилл впервые за ночь улыбнулся.

— Надежда Аркадьевна, запишите моих гостей на тридцатую ночь, — попросил я. — Сизова Нина. Беляева Галина Петровна.

На фамилии Сизовой левая ладонь Гладких сама легла ему на лацкан, поверх часов. Кирилл покосился на своего главу и улыбаться перестал.

В подписи под циферблатом, у буквы «з», осталось светлое пятно. Там я когда-то смывал лак спиртом. Нина это пятно видела, обещала спросить Гладких, откуда оно, да так и не спросила. Пусть услышит ответ в зале, при часах своего прадеда. Позвоню ей днём, по делу. А маме, которая в ночь на пятнадцатое не подала Гладких руки, я тогда же сказал: «Запишу тебя гостьей на любую ночь торгов». Вот и записал. Придёт ли, это уж её дело.

— И гости продавца, — продолжил я. — Пестов, Кокшаров, Сорокина.

Пестов сам просился посмотреть, кому уйдёт его сундук, а Кузе Кокшарову я обещал первый ряд. Сорокина на лавке услышала свою фамилию и выпрямилась, словно её уже вызвали к помосту.

Гладких дослушал, слегка поклонился Хранительнице и пошёл к двери своего Дома. Кирилл двинулся за ним.

— Записано. — Надежда Аркадьевна поставила точку и отложила перо.

В пятую ночь, над ковшом, который «Ладья» купила у Мухина на удачу, Хранительница сказала Гладких: «Удача ловит случай. А что записано, того не перепишет». Пусть ковш приносит «Ладье» удачу. Изменить запись в Книге он не сможет.

До пяти оставалось минут двадцать. Дед так и стоял рядом, у стола. Я закинул рюкзак на плечо, и мы с ним пошли к лавке за остальными.

* * *

Гостей и деда я вывел через витрину ещё в темноте и зажёг в ней лампу, чтобы закрылся коридор. Сорокина на прощание сунула мне остаток сыра в пергаменте. За дедом к крыльцу подкатил на «девятке» Жека, а с ним Серый, Лузгин и малой. Из приёмной вся четвёрка ушла ещё раньше, тем же путём, каким пришла, через шапку у Валентины Петровны. Жека повёз деда домой. Развозить ещё