Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

написали тридцать четыре очка. Выходит, он тогда, может, и не попутал. — Он кивнул себе за спину, на Кирилла. — Тот платит сегодня, а потом пять дней на него горбатиться. А тут тридцать четыре очка — продавцу. За табуретку за четыре тысячи. Мне так тоже можно?

— Через мой прилавок — можно, — ответил я. — Без отработки.

Лузгин кивнул и повернулся к Хранительнице.

— Пиши, — сказал он. — Лузгин Иван, в Дом быта.

Надежда Аркадьевна записала.

— От двадцати тысяч отказались ради одного перекупщика, Максим, — заметил Кирилл. — Дорого он вам обошёлся.

— Шестнадцать, — поправил я. — Четыре мне отдали. И людей я не покупаю, Кирилл. Это вы табличку Кабанова брали в расчёте на его людей.

Пальцы Кирилла сжались на застёжке папки. Лузгин, записанный со ста четырьмя годовыми очками, отошёл к стене, а Серый задержался у стола. Он вытащил было сигарету, вспомнил, где стоит, и сунул обратно.

— После торгов бородатый Кабанова наверху уламывал, — сообщил он мне вполголоса. — Шепни, мол, Лузге, пусть к нам идёт. А Кабанов ему: «Лузга сам посчитает, голова у него есть». — Серый хмыкнул. — Когда мы с Жекой ушли, в «Трёх полосах» с очками всего трое и оставалось: Савва, Лузга и сам Кабанов.

В строке «Трёх полос» остался один Кабанов. Пришёл он, по-моему, посмотреть, куда уйдут его люди, и работать на «Ладью» не стал, хоть и был у неё гостем.

Из зала к столу подошёл Гладких и встал рядом с Кириллом. Хранительница подняла перо над открытой страницей Больших лотов. Наверху стояла строка нашего сундука, под ней было пусто.

— До конца ночи час, — сказала она. — Большие лоты — кто ещё?

Я поправил на плече рюкзак с «Феликсом», вынул из внутреннего кармана доверенность Кокшарова и положил её на открытую страницу, под строку сундука. Надежда Аркадьевна вписала гармонь и «Феликс», а получателями — Мухина и Сорокину.

Кирилл открыл папку, но Гладких протянул руку и забрал её у него. Сам положил листы перед Хранительницей.

Я задержался у стола.

Три лота у меня уже были, и для каждого я нашёл покупателя. Теперь предстояло увидеть, что приготовила «Ладья».

В тридцатую ночь я прочту их описания и увижу сами вещи.

Давно я так не ждал торгов.

Глава 30

Листы лотов «Ладьи» лежали стопкой перед Надеждой Аркадьевной, Гладких стоял у стола, а Кирилл, уже без папки, — у него за плечом. Двери зала отворились в последний раз за ночь, и через приёмную к своей двери потянулись засидевшиеся после торгов старики Медного квадрата, все в добротных пиджаках, с медными квадратами на лацканах. Мухин увидел меня у Книги и свернул к столу.

— Беляев! — громыхнул он на всю приёмную. — Ну-ка, как ты меня там записал?

— Прочтите ему, Надежда Аркадьевна, — попросил я. — Человек за эту гармонь сорок лет торговался, пусть послушает.

Надежда Аркадьевна отодвинула стопку «Ладьи» к краю стола и повела пером по нашей странице. Сундук, записанный прошлой ночью, она только назвала, а гармонь прочла целиком:

— Лот на тридцатую ночь. Гармонь. Хозяин — Кокшаров К. П., не разбужен, по доверенности. Звуковые язычки не заменялись. Мехи неоднократно латали. Получатель — Мухин Б. П. Ведёт: Беляев.

Сосед Мухина, старик с перстнем, ткнул его локтем в бок:

— Дождался, Боря!

Мухин отмахнулся, но покраснел, как после парилки.

— А если я, скажем, передумаю? — громко поинтересовался Мухин.

— После сорока лет торга? — я посмотрел на него с улыбкой. — Борис Палыч, вы хоть до помоста её допустите.

— Да не передумал я! — замахал руками Мухин. — Просто спросил. Для порядка.

— Для порядка он! — Старик с перстнем развернулся к своим. — Он эту гармонь с Брежнева для порядка торгует!

— С Андропова, — с достоинством поправил Мухин. — При Брежневе у меня на неё денег не было.

Старики у двери засмеялись. Третьей шла счётная машинка с ручкой, арифмометр деда Грачёва, и её строку Хранительница тоже прочла целиком:

— Лот на тридцатую ночь. Арифмометр «Феликс». Хозяин — Грачёв П. И., член Дома быта. Сдан на комиссию в магазин на Ильича. Инвентарный номер магазина перечёркнут, рядом штамп «Списано». Получатель — Сорокина О. И. Ведёт: Беляев.

Три строки подряд, и под каждой «Ведёт: Беляев». Такую страницу я бы повесил в рамке над кассой, только Книгу со стола не унесёшь.

Гладких сам наклонился над строкой «Феликса». За эту ночь к Дому быта присоединились четверо. Кирилл видел каждый переход — и ни одному не смог помешать. Дед Грачёв сидел в трёх шагах, на лавке у стены, рядом с Сорокиной и Коноваловыми, но обратился Гладких ко мне, к продавцу.

— «Списано» — понимаю, — вежливо, как стажёру, начал он. — Только списанное магазин выбрасывает. Как арифмометр попал к Грачёву? Есть документ, подтверждающий передачу? В записи о лоте сказано только, что его списали. — Он перевёл взгляд на Хранительницу. — Или продавцу проще снять лот, пока ночь не кончилась? Это ведь можно, Надежда Аркадьевна?

Я снял с плеча рюкзак. Пока я его расстёгивал, Хранительница ответила Гладких так, чтобы слышала вся приёмная:

— Обычный лот снять можно. А заявленный Большой лот продавец уже не снимет. На лоте он сам читает лист вслух, с вещью в руках. Задан вопрос — молоток не упадёт, пока продавец не ответит по существу.

— На Больших торгах ложь в описании лота, ложный ответ или отказ отвечать считаются обманом зала, — пояснила Надежда Аркадьевна. — За это Дом продавца лишается всех очков, набранных за год.

Мухин и его соседи притихли. Гладких слушал так спокойно, будто знал каждое слово наперёд.

О таком наказании я слышал впервые, но бояться мне было нечего: в мои листы не попало ни слова, которого я не проверил сам. Ждать тридцатой ночи я не стал.

Я вынул «Феликс» и поставил его на стол.

— Вот перечёркнутый номер магазина, штамп «Списано» и номер акта, — я повернул арифмометр к Гладких. — По словам Петра Ильича, после списания «Феликс» попал к нему в ларёк вместе с ломом. Прежняя хозяйка магазина пришла его забрать, но увидела, как Пётр Ильич мучается со счётами, и решила оставить арифмометр ему.

Я показал бирку:

— Сама и подписала: «Грачёву П. И. — считать».