Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

— Да вот он и менял. — Бабушка кивнула на зятя. — Он у меня со стремянки летает, сколько я его знаю. Шторы вешает — летит, люстру моет — летит. А с этой, когда у меня в кухне лампочку менял, ни разу не сверзился.

— Стремянка у вас, мама, шаткая, — возразил Коновалов. — Я говорил.

— Шаткая, — согласилась бабушка. — Двадцатый год шатается, а летаешь с неё один ты.

Коновалов только хмыкнул: семейную шутку он слышал не первый раз. А я уже знал, кому подам табуретку подержать.

— Табуретку я этой ночью выставлю на торги, — объявил я им. — Пойдёте со мной как мои гости, гости продавца. Таких сажают в первый ряд. Что она умеет, прочтёте там сами, крупными буквами, а на словах вы мне всё равно не поверите. Условия простые: говорите вполголоса и только рядом со мной, а пока идут торги — молчите.

Коновалов похлопал себя по карману куртки.

— А выкупить её, если что, можно будет? — спросил он. — С неё одной я не летал. С собой у меня четыре тысячи, сколько тёще дали. Больше нет.

— Можно, — пообещал я. — Сумму запомню.

Навара в рублях мне с табуретки не будет: купил я её у Эдика за четыре тысячи, за четыре и отдам. Зато если она уйдёт к своему человеку, Аукцион запишет мне за такую передачу весь Именной курс, а это очки, не деньги. Без минуты двенадцать я взял табуретку у бабушки и подал зятю.

— Подержите-ка, — попросил я, — свет погашу.

Коновалов привычно перехватил её одной рукой за край сиденья, как вещь из своего дома. Над его широкой ладонью загорелось «34», весь Именной курс.

Я погасил лампу в витрине, и в тёмном стекле вместо улицы открылся коридор. Деда я провёл как члена Дома. За спиной бабушка охнула и перекрестилась. «Феликс» я нёс сам, в рюкзаке с комнатой: с сумкой на семь килограммов деду по коридору было бы тяжело. У стола с Книгой я назвал своих гостей: Коновалова и его тёщу, прежнюю хозяйку табуретки, и Сорокину. Ей я позвонил по номеру с пятой ночи сразу после Ларисиной квитанции: вещь под её оптовку нашлась, и в первом часу Сорокина подъедет. Потом я вернулся за Коноваловым с тёщей.

* * *

Народу у Книги было больше, чем в любую ночь, какую я здесь видел. Кто ещё не решил, в каком Доме ему стоять, решал сегодня. Хранительница подняла голову от страницы.

— Ночь двадцать пятая, последняя для записи, — сказала она очереди. — Что до утра не записано, то до следующего ноября так и останется.

Кирилл стоял у края стола, на своём обычном месте.

В первые минуты ночи Сеня вышел из стекла своего подвала на Калинина в приёмную, и я встретил его, как обещал. Лупа на шнурке болталась поверх шарфа. Надежде Аркадьевне он представился сам:

— Пахомов Семён. Пиши к нему. — Сеня ткнул пальцем в мою сторону. — Звал он меня, я и пришёл. Одна шестерня сама не крутится, ей зацепиться надо.

В отцовской книге Ветрова против Сениной строки Кирилл когда-то вписал карандашом срок аренды, «25.11», а потом стёр. Вот оно и пришло, двадцать пятое ноября. Число совпало, только дверь уходила не к «Ладье», а в наш Дом. Дразнить его при очереди я не стал: минута была Сенина. Кирилл только тронул белую ладью на лацкане, будто проверял, на месте ли хоть она: Сеню он уже упустил.

Надежда Аркадьевна вписала строку: вход — стекло подвала на Калинина, Пахомов Семён, Дом быта, восемьдесят восемь годовых очков. Потом сняла с кольца на поясе Сенин ключ и перевесила его рядом с двумя ключами нашего Дома, от самовара и от шапки. Три ключа одного Дома висели теперь рядком, и я глядел на них, как мальчишка на третью марку из серии. Старик Ветров писал в своей книге: «Свои — Сеня Пахомов и кто с часами придёт». С часами пришёл я.

— Ходить через меня ходите, — разрешил Сеня, обернувшись к нашим. — Только ключи на крючках не трогать. Соседские.

Нелли Борисовна дошла до стола от двери «Ладьи», постукивая палочкой. Кирилл заговорил раньше неё.

— Ваш переход мы оплатили, Нелли Борисовна, — вежливо напомнил Кирилл. — Денег назад не просим.

— За это спасибо, — ответила Зубарева. — Но оставаться у вас я не обещала.

Она посмотрела на меня:

— Возьмёте, Максим?

— Конечно, Нелли Борисовна, — я подвинул ей стул у стола. — Садитесь.

— Тогда пишите к Беляеву, — попросила она Хранительницу.

Зубарева записалась с семнадцатью годовыми очками, а Жека с Серым пришли через шапку Валентины Петровны и у стола назвали своих гостей.

— Уткин Савва, со мной, — объявил Жека.

— Лузгин Иван, со мной, — назвал своего Серый.

Оба сходили за гостями и вернулись. Отвёртку из-за уха Савва сегодня убрал в карман олимпийки. Видно, решил, что в Книгу с отвёрткой не пишутся.

— В какой Дом? — спросила Хранительница.

— Туда же, где Жека, — ответил Савва.

Савву Надежда Аркадьевна записала с сорока шестью годовыми очками. Жека расплылся так, будто записали его самого, причём второй раз, и увёл малого к лавке у стены, где с дедом уже стояли Сеня, Зубарева и Коновалов с тёщей.

Лузгина я узнал не по лицу, а по рукам, широким, с ободранными костяшками. Этими руками он в мою первую ночь на полу наматывал на кулак Пашнинскую ленту. Пашнин по моему слову отдал её портнихе за двадцать пять тысяч, хотя Лузгин давал сорок. На меня он и сейчас не смотрел.

Кирилл повернулся к нему при всей очереди.

— Иван, здесь вы гость Дома быта, на одну ночь, — начал он. — Перепишитесь к нам до утра. Переход оплатим сегодня же, наличными. Дверь будет своя: наша скупка на Ильича, где теперь стоит табличка Кабанова. До тридцатой ночи эта дверь наша, а возьмём Молоток — будет нашей на весь год. Отработаете нам до конца месяца, и всё.

Жека, который слышал от Кирилла то же самое, только без денег, скривился.

Уговаривать Лузгина я не собирался: считать перекупщики умеют лучше всех. Зато лот на сегодняшние торги, задуманный ещё вечером, я решил записать сейчас, вслух, при