Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

Что делает: сама встаёт на ноги, и с неё не упадёшь.

Зарок: вставать на неё только разувшись.

Вторая цена: 13 очков.

Именной курс: 34 очка.

Перед лотом вещь дают подержать желающим, и Коновалов за ночь видел это раз двадцать. К табуретке пошёл он один: поднялся к помощнику, взял её и, сходя, на второй ступеньке помоста оступился и выронил. Та грохнулась о доски боком, кувыркнулась и со стуком встала на все четыре ноги. Коновалов успел ухватиться за перила. Я видел это второй раз за ночь и всё равно залюбовался: так встают только кошки и ванька-встанька.

Мухин из Медного квадрата захохотал так, что у него заходил живот, и тыкал соседям пальцем в табуретку: сама встала, без всяких помощников. Коновалов, поднимая её, ухмыльнулся и сам. Бабушка в первом ряду всплеснула руками и прижала их к груди.

Коновалов подержал табуретку и отдал её помощнику.

— Пятнадцать, — бросил Кирилл, не вставая из-за стола «Ладьи».

Табуретку он в руки не брал: «Ладья» вещи читает, а не держит. Зал зашептался. Пятнадцать тысяч рублей за табуретку, которую минуту назад уронили! Рядом с Кириллом за столом «Ладьи» сидел Гладких. На табуретку он даже не глянул, а разглядывал наш стол под колонной: Кирилл ему наверняка уже доложил, что Сеня, Зубарева и Савва сегодня записались к нам, а Лузгин пришёл гостем Дома быта.

Кирилл давал на одиннадцать тысяч больше честной цены, и вся разница досталась бы мне, не сдатчику. Честная цена этой табуретке — четыре тысячи. Столько показали мои весы, когда я её покупал, и столько я за неё отдал. Достанься табуретка «Ладье», я получил бы вторую цену, тринадцать очков, а над рукой Коновалова горело тридцать четыре очка. Продавать двадцать одно очко за одиннадцать тысяч я не собирался. Пусть вещь уйдёт к своему человеку, а Лузгин у перил галереи увидит, чего стоят правильные руки.

— Надежда Аркадьевна, слово за продавцом, — сказал я, повернувшись к кафедре. — Табуретку я отдаю Коновалову, за четыре тысячи.

— Двадцать, — поднял ставку Кирилл, уже громче и не мне, а галерее. — Кто от двадцати отказывается, тот и вам недоплатит.

Теперь разница тянула почти на месяц платы за мою комнату.

— Кто кому недоплатил, сейчас напишут над помостом, — ответил я. — Читать тут все умеют.

— Продавец назвал цену и получателя, — объявила Хранительница и ударила рабочим молотком.

Над помостом, на весь зал, загорелась строка:

Передача состоялась. Провёл: Беляев. +34 очка.

А у меня перед глазами появилась своя:

Табуретка — Коновалову. +34 очка тебе. Твой счёт: 1 154 очка.

Зал ахнул, а на галерее кто-то перегнулся через перила. Плашка с тринадцатью ещё висела у всех на глазах, а строка над помостом говорила тридцать четыре. За столом Медного квадрата кто-то вслух прикидывал, сколько раз тринадцать влезает в тридцать четыре, и сбился на втором. Я стоял у помоста с пустыми руками и улыбался во весь рот: за голубую табуретку из Монетного зал гудел, как за серебро.

Но оттиск ложится только в свою вещь того же рода, а своей табуретки у меня не было. Сила будет ждать, пока я не заведу свою, как ждёт сила мясорубки.

Наверху, у перил, рядом с Серым и Сорокиной, стоял Лузгин. Смотрел он не на табуретку и не на меня, а на строку над помостом. Гладких перевёл взгляд с этой строки на Лузгина и, не понижая голоса, распорядился: «Спасибо, Кирилл Андреевич, дальше я сам. Большие лоты поведу я».

Надежда Аркадьевна закрыла торги одним ударом.

Коновалов принял табуретку у помощника, задрал голову к плашке и прочёл её, шевеля губами, а одно место — вслух:

— «…и с неё не упадёшь».

Он сел на край скамьи, распустил шнурки, стянул ботинки и встал на табуретку в носках. Под ним она даже не скрипнула. Он качнулся для пробы, туда и обратно. За соседними столами заулыбались.

— Гляди-ка. Устоял, — сказала бабушка. — Носки-то хоть целые надел?

Носки были целые, только на левом пятка штопаная, и, судя по ровной штопке, тёщиной рукой. Коновалов слез, обулся и у Книги отсчитал Хранительнице четыре тысячи, те самые, что были у него с собой, а она передала их мне.

— Я за неё столько и взяла, — заметила бабушка, глядя, как я убираю деньги.

Табло над залом перещёлкнуло после последнего лота:

Ладья (Гладких) — 3 974

Ветров — 2 552

Дом быта (Беляев) — 2 228

Три полосы (Кабанов) — 354

«Ладья» шла впереди почти на тысячу восемьсот очков. Сундук, гармонь и «Феликс», если дойдут до помоста со своими людьми, дадут нашей строке около тысячи четырёхсот. Это меньше отрыва, даже если «Ладья» до тридцатой больше ничего не продаст. А она продаст, как и мы. Значит, одними нашими лотами тридцатую ночь не взять, и к торгам придётся искать слабые места в Больших лотах «Ладьи». Правило тут простое: каждый, кто стоит внизу, вправе задать продавцу один вопрос о лоте, а продавец отвечает вслух или снимает лот. Промолчал продавец о чём-то в описании — не беда, на то и вопрос. А соврёт в описании — сделку отменят, деньги вернут покупателю, очки за сделку сгорят.

Над столом «Ладьи», положив обе руки на перила, стоял Кабанов, там же, где в самую первую ночь стоял новичком я. Рядом с ним пристроился бородатый. Строка «Трёх полос» в хвосте табло стала меньше на Саввины очки, и Серый на галерее отвернулся. Кабанов смотрел, как тает строка его Дома.

* * *

Когда мы с дедом и гостями вернулись в приёмную, ночи оставалось чуть больше часа. Коновалов с тёщей и табуреткой сели на лавку у стены, Сорокина — рядом. Очереди у Книги уже не было, только Кирилл ждал у стола. Доверенность Кокшарова на гармонь лежала у меня во внутреннем кармане, «Феликс» — в рюкзаке.

Лузгин спустился с галереи вместе с Серым.

— Надумали, Иван? — вежливо спросил Кирилл.

Лузгин прошёл мимо него, ко мне.

— Ты мне в твою первую ночь на полу ленту сорвал, — попрекнул он вместо приветствия.

— Сорвал, — согласился я. — Лента была не для тебя, Иван.

Лузгин сунул большие пальцы за ремень и качнулся с пятки на носок.

— Я тогда решил, что Пашнин попутал, — продолжил он. — А сегодня ты двадцать тысяч не взял, и тебе над помостом