Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

до упорства мудрец… Среди всеобщего возбуждения, среди поголовной нервности поражала и в то же время ободряла его спокойная ясность и твердость. Верный себе, он оставался одинаково чужд и трусливого пессимизма, и мечтательного оптимизма» (везде курсив Струве. – А.К). Сила людей, подобных Герценштейну, согласно Струве, «заключается в положительной работе, в творчестве, а не в критике и не в отрицании. Он рвался к этой положительной работе, и чисто политическая борьба была для него тяжелым долгом»[1026]. «Спокойствие», «стойкость», «ясность», «твердость» – эти человеческие качества на многие годы составят костяк струвистских критериев «личной годности».

Первая половина 1907 г. принесла новые утраты в когорте людей, единых со Струве «человеческой породы». 8 мая 1907 г. скончался Павел Асигкритович Корсаков – хорошо знакомый Струве старейший деятель тверского земства, одно время влиятельный прогрессивный чиновник (уволенный от должности за подписание «земского адреса» новому царю Николаю II), ставший в конце жизни руководителем крупного банковского учреждения. Вот это совмещение либерального мировоззрения и деловой практической хватки особенно привлекало Струве в людях, подобных Корсакову. «Часто мне приходилось слышать отзывы о П.А. Корсакове, в особенности после того, как он стал банковским деятелем, как о типичном “буржуа”,– писал в некрологе Струве. – Я думаю, что покойный не отрекся бы от этого прозвища; скорее он подхватил бы его и присвоил себе. И, я думаю, он был бы прав. Он был “буржуа” в том смысле, в котором известные “буржуазные” черты неотъемлемы от всякой культуры, основанной, с одной стороны, на дисциплине и личной ответственности, а с другой стороны – на стремлении к наивысшей производительности труда. А может ли быть какая-нибудь культура вне этих начал?»[1027]. Итак, такие качества как «дисциплина», «личная ответственность», «стремление к наивысшей производительности труда» встают в ряд характеристик, определяющих, согласно Струве, идеальный для современной ему России тип человеческой личности.

15 июля 1907 г., в ходе заседаний земского съезда, в Москве внезапно скончался граф Петр Александрович Гейден – бесспорный лидер общероссийского земского движения. Струве, полагавший политическое поведение Гейдена в годы революции практически безупречным, откликнулся на эту кончину некрологом в «Русской мысли». «Смерть графа П.А. Гейдена, – писал он, – произвела сильнейшее впечатление в самых широких кругах российского общества. Почувствовалось, что ушел человек, в котором с удивительной красотой и законченностью сочетались свойства и черты, драгоценные для нашего времени»[1028].

По словам Струве, передовая российская общественность с «неподдельным восхищением и глубочайшим уважением» следила за деятельностью этого «благородного старца» – «всегда твердого и всегда деликатного, всегда прямого и всегда сдержанного». Сначала на посту Президента Вольного экономического общества, а затем во главе немногочисленной умеренно-либеральной фракции в Первой думе, П.А. Гейден явил себя образцом особого человеческого стиля: «У графа Гейдена был действительно во всем его существе тот стиль свободы и независимости, который делал непереносимым для него всякий рабий образ и всякое хамство. Его одинаково отталкивали и холопство толпы, и хамство революционно-интеллигентское, и хамство помещичье, бюрократическое… В современном кризисе нужны эти люди, которые в политическом движении являются представителями разума и меры, твердости и сдержанности»[1029].

Проблема «отрицательного отбора»

В первом номере центристского «Московского еженедельника» за 1908 г. Струве опубликовал принципиальную статью под названием «Культура и дисциплина». В ней он постарался проанализировать причины поражения русской революции и пришел к выводу, что они кроются в том, что русское общество, «вдвинутое» в революционные катаклизмы, было лишено сложившихся механизмов поддержания культуры и дисциплины. «Дисциплина для личности и общественных групп означает сознательное подчинение известным общеобязательным нормам, вытекающим из существа той или другой объективной культурной задачи. Там, где жива идея дисциплины, там невозможно, чтобы студенты командовали профессорами; чтобы рабочие “явочным порядком” выбрасывали и упраздняли предпринимателей (что есть не социализм и даже не классовая борьба, а хулиганство); чтобы во главе людей стояли те, кто умеют к ним подлаживаться и им льстить, а не те, кто знает надлежащий путь и смело указывает его»[1030].

Поэтому политические процессы в России по сравнению с устоявшимися обществами Запада протекают принципиально иным образом: «В обществе, в котором есть дисциплина политического поведения, максимум политического авторитета для “толпы” приобретали такие люди, как Гладстон и Дизраэли; в обществе, в котором отсутствовала всякая тень подобной дисциплины, максимум авторитета доставался у “толпы” на долю Гапонов и Аладьиных»[1031].

Эту же тему Струве развил в своих «Размышлениях на политические темы» в мае 1909 г. в газете «Слово». По его мнению, закономерностью русского освободительного процесса является постоянное сетование на «отсутствие талантливых вождей». «В этом обвинении, продолжает Струве, интересно полное извращение истинного соотношения между “ведущими” и “ведомыми” в эпоху русской революции. Кто имел в русском освободительном движении наибольшее личное обаяние и, в силу того, мог иметь наибольшее влияние и сконцентрировать в себе наибольшую сумму авторитета? Именно люди, которые имели наименьшие права на авторитет. Русская “толпа”… сама создавала себе авторитеты. Не подчинялась авторитету, как некоему объективному превосходству, а превращала в авторитет то, что угождало и “служило” ей, толпе. Вот почему до 17 октября (1905 г. – А.К.) единственным действительно влиятельным человеком в массовом народном движении был Гапон. Вот почему самым популярным в широких кругах деятелем первой Думы был г. Аладьин»[1032].

Напротив, люди по-настоящему политически талантливые (и именно поэтому чаще всего умеренные и независимые) почти всегда отвергаются толпой – по причине их мнимой «реакционности». «“Реакция”, “реакционер”,– пишет Струве, – значит, его нечего слушать не только теперь, но и вообще. В стадном обществе действия всякой смелой, дерзающей мысли необычайно легко пресекаются такими обвинениями… При той бесшабашной легкости, с которой у нас раздаются и воспринимаются широкой публикой подобные политические аттестации, смелые и независимые люди попадают в “подозрение», а люди, умеющие думать и говорить так, как это нравится “большинству собрания», люди, мыслящие и чувствующие в меру настроения толпы, становятся авторитетами и вершителями. Т. е. в корне извращается и подрывается та духовная и моральная основа, на которой может держаться авторитет как нечто здоровое и законное… – истинный, а не облыжный»[1033].

Именно эта хроническая «неспособность к качественным оценкам людей», а вовсе не «нехватка людей» обуславливает отсутствие в России подлинных, а не мнимых лидеров: «“Толпа” не умела ни различать, ни признавать истинного авторитета. Именно в этом сказалась политическая и, общее, духовная незрелость всего народа, и в том числе интеллигентного общества. В дни свобод такого человека, как Д.Н. Шипов, в широких кругах трактовали едва ли не как реакционера… В обществе с таким духовным складом выдвигать… обвинения в “реакционности” значит не только увековечивать его верхоглядство, но и всячески поддерживать