Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Констатируя склонность русской радикальной общественности призывать на лидерские роли «фатально негодных» людей, Струве, помимо предъявления обществу примеров подлинной «годности», начинает не менее важную параллельную работу – вскрытие механизмов «отрицательного отбора» в русском социуме, демифологизацию крайне опасных для дела русской свободы «ложных авторитетов». Рассматривая ретроспективно эту вторую сторону струвистской концепции «личной годности», можно вычленить в рассуждениях Струве трех исторических деятелей, которых он наиболее часто приводит в качестве примеров «отрицательного отбора». Выбор этих персонажей глубоко закономерен: каждый из них сыграл по-своему выдающуюся (хотя и в глубоко негативном смысле) роль в определенных исторических фазах русского развития, значимых как для России в целом, так и лично для Струве. Это: Георгий Аполлонович Гапон, руководитель петербургского рабочего движения 1904–1905 гг.; Борис Викторович Савинков – лидер антибольшевистской борьбы; Владимир Ильич-Ульянов Ленин – вождь большевиков и глава советского правительства[1035].

Примеры «отрицательного отбора»: Георгий Гапон

Фигура Георгия Аполлоновича Гапона была, по существу, первой значимой фигурой, олицетворившей для Струве его идею «отрицательного отбора». Вообще, оценка Гапона его современниками из оппозиционного правительству лагеря претерпела со временем разительную трансформацию. Если на волне популярности и влияния Гапона среди питерских рабочих, самые разные силы – социал-демократы, социалисты-революционеры, деятели «Союза Освобождения» – наперебой хвалили его, стремились завлечь в свои ряды, любыми способами «отбив» у конкурентов (в этом деле «отметились» Горький, Ленин, Чернов и др.), то после падения и гибели священника-расстриги те же самые люди начали наперегонки очернять Гапона, подчеркивая собственный приоритет в разоблачении его «ничтожности» и «продажности»[1036].

Сам П.Б. Струве неоднократно отмечал, что он неплохо лично знал Гапона, и в разные периоды им приходилось «подолгу беседовать»[1037]. Нет сомнений и в том, что достаточно долгое время Струве, возглавлявший радикальный фланг «Союза Освобождения», очень рассчитывал на Гапона, находившегося в тесном контакте с Петербургским отделением «Союза» – с его лидерами Е.Д. Кусковой, С.Н. Прокоповичем, В.Я. Яковлевым-Богучарским, с которыми бывший за границей Струве, в свою очередь, находился в постоянной переписке. Известно также, что политические разделы гапоновской петиции царю 9 января 1905 г. были написаны именно членами «Союза освобождения», а само шествие, которое организовал и вел за собой Гапон, было воспринято всеми как еще одна манифестация «Союза» Освобождения», одним из следствий чего был арест полицией его руководителей[1038].

По мнению Р. Пайпса, Струве воспринял январские события в Петербурге как большую личную победу: «То, что Союзу Освобождения удалось убедить единственную легально функционировавшую рабочую организацию включить в свою петицию требование политической свободы, тем самым выразив согласие совместно с другими социальными классами участвовать в создании конституционного правительства, стало его величайшей, единственной в своем роде победой. Сбылись самые смелые ожидания Струве: весь народ – от аристократа славянофила до простого рабочего – встал под знамена политической свободы. Это был триумф его программы и его стратегии: все классы и практически все партии страны поняли, что свобода является непременным условием жизни. Достижение ее перестало быть абстрактной идеей, с которой носились “обуржуазившиеся” помещики, и стало целью всего народа»[1039].

По свежим следам январских событий Струве опубликовал «гапоновско-освобожденческую» петицию в своем «Освобождении»[1040] и лично писал передовицы с осуждением царской расправы над рабочими. «Народ шел к нему, народ ждал его. Царь встретил свой народ. Нагайками, саблями и пулями он отвечал на слова скорби и доверия. На улицах Петербурга пролилась кровь, и разорвалась навсегда связь между народом и этим царем… Он сам себя уничтожил в наших глазах – и возврата к прошлому нет. Эта кровь не может быть прощена никем из нас… Возмездием мы освободимся, свободой мы отомстим…» – эти слова из «освобожденческой» статьи Струве[1041] не только по смыслу, но порой и текстуально совпадают с прокламациями самого Гапона, распространяемыми после «Кровавого воскресенья».

Струве продолжал делать ставку на Гапона и в последующие месяцы. Когда летом 1905 г. тот через своих эмиссаров в России принялся за создание новой организации, которую предполагалось назвать «Всероссийским рабочим союзом», Струве активно поддержал это начинание. В июле 1905 г. он писал в Петербург С.Н. Прокоповичу: «Следует, не теряя времени, приехать за границу для переговоров и соглашения с Гапоном и основания совместно с ним рабочей партии и начертания плана компании. Это станет крупным делом и его нужно как можно скорее подвинуть вперед»[1042].

То, что после поражения революции Струве стал давать Гапону, своему бывшему тактическому союзнику, самые отрицательные характеристики, было признанием его – Струве – личного поражения и в известном смысле его покаянием за былое «искушение успехом любой ценой». Струве вынужден был признать: «Это был человек при всей своей сметливости духовно совершенно ничтожный и глубоко бесчестный. Но в итоге встреч с этой любопытной “исторической фигурой” я понял и теперь совершенно ясно вижу, что не вопреки отмеченным свойствам, а именно благодаря им он в свое время явился авторитетом и приобрел такое влияние на умы»[1043].

Примеры «отрицательного отбора»: Борис Савинков

Подобно тому, как Георгий Гапон явился несомненным лидером самого известного и массового выступления петербургского пролетариата, так у антибольшевистской борьбы появился свой «герой», глубоко взволновавший умы современников, и среди них – Петра Струве. У Бориса Викторовича Савинкова, как известно, были свои яростные почитатели: от четы Дмитрий Мережковский – Зинаида Гиппиус и вплоть до поэта Максимилиана Волошина, который предрекал Савинкову «чрезвычайную роль в окончании русской смуты». С другой стороны, было у Савинкова немало недоброжелателей и врагов, в том числе и в эмиграции, часто формировавшей свои политико-эстетические предпочтения на «духе отрицания». Так, Георгий Адамович, критически оценивая литературные опыты Савинкова, укорял его в «обмельчавшем байронизме», а Владислав Ходасевич, «в пику» нелюбимой им Гиппиус (литературной покровительнице Савинкова и автору его литературного псевдонима «Ропшин»), писал, что в эмигрантских стихах Савинкова-Ропшина «трагедия террориста низведена до истерики среднего неудачника»… Пытаясь преодолеть клановую ангажированность эмигрантских партий, П.Б. Струве в ряде работ попытался сформировать по возможности объективистский взгляд на «феномен Савинкова» в русле созданной им концепции «личной годности».

Струве и Савинков были знакомы: сначала по совместной работе в октябре 1917 г. во Временном Совете Российской Республики (Предпарламенте), а затем – гораздо более тесно – в конце 1917 г. на Дону, в ближайшем окружении генералов Корнилова, Алексеева, Каледина. Тесное общение было продолжено в Москве весной-летом 1918 г., когда они оба работали в подпольных антибольшевистских группах. «Я не раз ходил с ним по Москве и участвовал