Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

публикациями, как правило, довольно субъективного свойства[2075]. На самом деле все выглядело далеко не так однозначно[2076].

Еще в начале 1946 года чувство неблагополучия в системе художественного образования заставило И. Э. Грабаря обратиться к начальнику Главка учебных заведений Комитета по делам искусств А. И. Гусеву[2077]. «Настало время, – говорилось в письме, – принять решительные меры к пересмотру существующих в вузах педагогических установок, программ и самых методов преподавания. Без коренного их изменения нельзя рассчитывать на сколько-нибудь заметное повышение профессиональной грамотности среднего студенчества и особенно выпускников, все еще стоящей на весьма низком уровне»[2078]. Несмотря на то что забота Грабаря касалась проблемы художественного образования целиком, в первую очередь она подпитывалась знанием о положении дел в МГХИ, где он сам работал. Ряд авторитетных имен профессоров не делал московский вуз с точки зрения результатов деятельности исключением из общего ряда. Грабарь полагал, что для совершенствования средней и высшей школы стоит обратиться к дореволюционному опыту. Он этот опыт не идеализировал, однако указывал на базовые вещи, и прежде всего на преподавание рисунка, которому следовало вернуть фундаментальную роль в овладении художественной грамотой[2079]. Маститый художник и педагог, непрерывно находившийся в самой гуще непростой жизни советского искусства, уверенно связывал пренебрежение обучением рисунку с «возобладавшими анархо-хаотическими установками левых»[2080]. Кроме того, Грабарь предлагал уточнить задачу системы высшего художественного образования в подготовке живописца. Подлинная свобода творчества достигается только через усвоение школы, с ее дисциплиной, последовательностью в постижении основ. И «чем тягостнее их преодоление, тем вернее путь к свободному художеству»[2081], – утверждалось в письме. В то же время существовавшая практика была направлена на иное. «Среди подавляющей части студенчества… у нас и в главных европейских центрах, – писал Грабарь, – на протяжении последнего полустолетия одна и та же характерная черта – стремление начинать в стенах вуза с того, чем кончали великие мастера»[2082]. По его мысли, умение «правдиво и честно передать натуру в смысле формы и цвета» позволит на следующем этапе объединить «строгий рисунок» с живописью, что в конечном счете обеспечит желанную свободу творческой воли, превратит ученика в художника. Призывая опереться на опыт дореволюционной Академии художеств, Грабарь не имел в виду, что стоит «полностью перенять всю эту систему», но необходимо «задуматься над тем, как бы взять из нее нужное, полезное и неустаревшее»[2083]. Будущая «герасимовско-модоровская» реформа содержания преподавания в Суриковском институте была предначертана в этой докладной записке. Ее суть сводилась к тому, что художника в самом высоком смысле никакое учебное заведение подготовить не может и это не является его задачей. Готовить надо мастеров, людей, вооруженных знанием техник, технологий, законов мастерства. За порогом школы, считал Модоров, каждый волен выбирать собственный путь[2084].

Еще до его назначения АХ рекомендовала заместителем директора по учебной работе Аркадия Максимовича Кузнецова. С Модоровым они были знакомы, вероятно, с конца 1910-х годов. После революции воспитанник МУЖВЗ Кузнецов в недалеком от Мстёры Иваново-Вознесенске директорствовал в музее, а потом, вплоть до вызова в Москву, возглавлял художественное училище и местный творческий союз. Он тоже принадлежал к плеяде ветеранов-ахрровцев, работавших в последние годы под руководством А. М. Герасимова в Оргкомитете ССХ. У Кузнецова была репутация борца с формалистами[2085] и антисемита[2086]. Последнее, если и являлось верным, скорее имело вид странноватого балагурства «в образе»[2087], а в соединении с прочими чудачествами (говорят, он подписывал приказы «славянской вязью») и простонародным ивановским говорком создавало «парсуну», все время возбуждавшую студенческий юмор. Вакансии уволенных формалистов заполнили педагоги, соответствовавшие образу академической реформы. Во второй половине октября Модоров рапортовал, что «окончательно укомплектованы штаты по факультетам». Деканом живописного факультета стал П. Д. Покаржевский, завкафедрой живописи – Г. Г. Ряжский, завкафедрой рисунка – А. М. Соловьёв. Деканом скульптурного факультета на первых порах назначили бывшего ахрровца Ф. К. Лехта, завкафедрой – Б. И. Яковлеваo, учившегося в ВХУ в одно время с Модоровым. Факультетом графики руководили П. И. Суворовo (декан) и Б. А. Дехтерёвo (завкафедрой). Наступление новой эпохи в Суриковке знаменовало общее собрание студентов и педагогов, на котором выступил президент Академии А. М. Герасимов[2088]. Как позднее рассказывал Модоров, «начало учебного года прошло в сложной и напряженной обстановке. Среди некоторой части студенчества было брожение, была своеобразная атмосфера „ожидания“ и недоверия к новому руководству и новому профессорско-преподавательскому составу. Пришлось медленно завоевывать авторитет и доверие у студенчества»[2089]. Нелегкую задачу администрация собственноручно усугубила, с порога организовав отсев учащихся, чьи способности и подготовку сочли не соответствующими вузовскому уровню. Для проявления максимализма и принципиальности время выбрали крайне неудачное – ситуация и так складывалась тяжелая. В итоге разразилась большая беда. Одна из студенток, Мила Адамовичo, то ли из-за предложения перейти с живописного факультета на сценографическое отделение, то ли из-за оценок, покончила с собой. В общем контексте эта история толковалась и перетолковывалась, отбрасывая на Модорова тень. Есть ли тут его вина, сказать теперь невозможно. Людей он всегда жалел, черствостью, тем более жестокостью нигде не отметился. За 14 лет своего директорства нередко приходил на помощь коллегам и студентам[2090]. Добро забылось, а то, что, скорее всего, было злосчастным стечением обстоятельств, молва записала Модорову на личный счет.

Другим следствием безоглядной прямолинейности принятого им курса стал скандал вокруг ликвидации институтской базы на Черном море. Козы[2091] – местечко между Судаком и Коктебелем – с 1930-х годов использовались для организации летней практики. Там двумя потоками с 1 июня до конца сентября много лет шла пленэрная работа. В свое время Грабарь придавал занятиям в Крыму очень большое значение, считая их результаты исключительно ценными. Кроме всего прочего, Козы давали возможность педагогам и студентам хорошо отдохнуть, в чем обитатели послевоенной Москвы остро нуждались. Отказ от использования крымской базы явился очередным потрясением основ. Это, конечно, было ошибкой, с какой стороны ни посмотри, но отнюдь не следствием модоровского «волюнтаризма». Судьба черноморской дачи Суриковского института заранее оговаривалась руководством АХ как часть общего плана реформирования вуза[2092]. Прежде всего Козы ассоциировались с жупелом импрессионизма – они представлялись тем самым «заповедником», где «французский грех» еще будто бы находил себе убежище и воспроизводился в работе над пейзажем, обнаженной натурой и натюрмортом. Хотя это было скорее на потребу идеологическому штампу: ни Александр Герасимов, ни Модоров по-настоящему не верили, что импрессионизм чему-то угрожает, относились к подобной риторике как к набору слов, выполняющему служебную функцию определения в системе «свой – чужой». Расставание с Козами в этом смысле стало только символическим жестом. Главное заключалось в другом: Академия хотела максимально приблизить процесс обучения в разных его точках к актуальной социально-политической повестке жизни страны. Федор Модоров полностью разделял такую постановку задачи. Желание погрузить студентов в гущу будней восходило к личному