Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

в права руководителя не остановило перетряску педагогических кадров, поскольку перемены определялись другими людьми, за пределами института. В октябре попросили на выход профессора В. Н. Лазарева, заведовавшего с 1935 года кафедрой истории искусства зарубежных стран. Секретарь партбюро МГХИ Коган представил на него характеристику, в которой, в частности, говорилось: «В последнее время работа… кафедры подвергалась суровой критике партийной общественности института. Научная работа велась слабо. Участие в общественной жизни института слабое. Со стороны студентов имелись жалобы на объективистский характер лекций, читаемых В. Н. Лазаревым. Выпущенная им книга о художнике Шардене также страдает объективизмом, что было вскрыто при обсуждении книги на профессорско-преподавательском семинаре института»[2050]. Федор Модоров со времен своей молодости имел представление о масштабе личности Лазарева и о его значении как ученого. Может быть, у них был даже шанс для мимолетного знакомства, когда Модоров работал в иконописных мастерских. Он хорошо понимал, какого сотрудника теряет. К началу нового учебного года были уволены 22 преподавателя, и еще троих в рамках «чистки» освободили позднее[2051], [2052].

Так распорядилась судьба, что чем бы Модоров ни начинал заниматься – управление Мстёрской волостью, создание Свободных мастерских, участие в деятельности АХРРа, развитие Художественного фонда Москвы, – всегда ему выпадала лавина проблем. Суриковский институт не стал исключением. Новый директор оказался перед необходимостью одновременного решения равновеликих по масштабу вопросов, каждый из которых, имея жизненно важное значение, не терпел отлагательства. Среди них – огромный дефицит учебных площадей, нищета материальной базы, руинированный педагогический коллектив, отсутствие сколько-нибудь выверенных программ, способных обеспечить переход к образовательному процессу, альтернативному практике изгнанных формалистов.

Проблема недостатка помещений была застарелой и существовала со времен Грабаря[2053]. Из-за этого в конце 1930-х годов даже не производились очередные наборы студентов[2054]. И. Грабарь ставил перед правительством вопрос об освобождении в интересах МХИ здания бывшего МУЖВЗ на Кировской, 21[2055]. С этого же начали – еще до вступления Модорова в должность – новые хозяева вуза, руководители Академии художеств. Осенью 1947 года А. Герасимов и Ф. Федоровский (вице-президент) обратились за помощью к председателю Комитета по делам искусств при Совмине СССР М. Б. Храпченко[2056]. В письме академиков говорилось: «Московский государственный художественный институт, переведенный в систему учреждений Академии художеств СССР, не имеет помещения, необходимого для нормального ведения учебных занятий. Мастерские института находятся в различных районах Москвы, в случайных, неприспособленных помещениях, арендуемых у различных учреждений. <…> Единственным собственным помещением института является деревянный барак (быв<шего> Метростроя) на ул. Фрунзе, 3, где размещен скульптурный факультет института»[2057]. Руководство АХ ходатайствовало о передаче Суриковке исторического здания МУЖВЗ, где в то время располагался Институт механизации, сдававший художникам несколько комнат в аренду. Герасимов и Федоровский справедливо обращали внимание вышестоящих чиновников на то, что инженеры-механизаторы ничего не потеряют от переезда в другое помещение, а для подготовки живописцев и скульпторов дом на улице Кирова критически важен, ибо имеет «специально приспособленные помещения для мастерских… прекрасный выставочный зал с верхним светом, а также помещения служебного характера»[2058]. Академия художеств преследовала и собственные интересы, поднимая этот вопрос. А. М. Герасимов хотел разместить на улице Кирова аппарат президиума АХ[2059]. В письме особо подчеркивался момент преемственности, поскольку Училище живописи, ваяния и зодчества было колыбелью для нескольких поколений живописцев, в том числе и «наиболее крупных современных советских художников»[2060]. Характерно, что в проекте обращения к Храпченко А. М. Герасимов не упустил возможности даже по этому поводу в очередной раз «лягнуть» формалистов, которые якобы «за годы своего господства в училище довели его до полного развала, в результате чего оно было закрыто»[2061], [2062]. В письме указывалось, что Суриковский институт, где «занимаются 450 студентов и работают 58 профессоров и доцентов[2063]… учебные занятия ведет в условиях, не соответствующих минимальным требованиям не только крупного художественного учебного заведения, но и ниже любого среднего»[2064].

М. Б. Храпченко, признавая, что «вся работа института держится на энтузиазме членов его коллектива»[2065], поддержал просьбу Академии художеств перед Ворошиловым, занимавшим пост заместителя председателя Совмина СССР[2066]. Маршал продолжал играть роль Перикла для советских художников, тем более культура теперь прямо относилась к числу сфер, которые он курировал. Однако административный ресурс Ворошилова заметно ослабел по сравнению с довоенным временем. Понятно, что «двухходовка» с письмом к нему через Храпченко обговаривалась заранее, и он, наверное, обнадежил Герасимова. Против ожидания, план провалился. В официальном ответе на запрос Храпченко Ворошилов объяснял, что «просьба встретила обоснованные возражения со стороны Мосгорисполкома и Министерства высшего образования СССР, удовлетворить ее в ближайшие годы Совет министров СССР не сможет»[2067].

«Литературная газета» 27 октября 1948 года поместила открытое письмо советских писателей и художников «В защиту института им. В. И. Сурикова», где освещалась проблема бездомности вуза[2068]. В конце ноября А. Герасимов и Модоров предприняли еще одну попытку организовать передачу здания МУЖВЗ Суриковскому институту, обратившись в Совмин. Туда уходит письмо за подписью П. И. Лебедева и А. М. Герасимова[2069]. В нем была представлена нелепая география размещения трех факультетов вуза в разных концах столицы. Студенты-живописцы занимались в фойе оперной студии (ул. Вахтангова), в Институте прикладного искусства (Балтийский поселок), в жилом доме (ул. Горького), в клубе Ростокинской фабрики (ул. Текстильщиков); «скульптурный факультет работает в деревянном сыром бараке» (ул. Фрунзе), в частной мастерской (ул. Дружинниковская); графический факультет арендовал помещения в Институте механизации (ул. Кирова). Мало того, по оценкам Модорова, вся арендованная институтом площадь составляла лишь одну четвертую часть от потребности[2070]. В письме говорилось, что из-за отсутствия учебных помещений институт не может обеспечить дипломников мастерскими, срывая тем самым выпуск 90 студентов. По той же причине не состоялся прием в творческую аспирантуру, регулярно нарушался график текущих занятий[2071]. С присущей ему энергией Модоров хотел решить все приступом: лихорадочно искал место для временного размещения дипломников в клубах и на стадионах. Настойчиво претендуя на бывшее МУЖВЗ, вошел в конфликт с министром высшего образования С. В. Кафтановым, добившись все-таки в декабре 1949 года передачи институту четырехэтажного здания бывшего ремесленного училища в Товарищеском переулке[2072], поблизости от Таганки. Оно было тесным[2073] и мало помогло решению задачи собрать под одной крышей факультеты, пребывавшие «в рассеянии», но все-таки у института наконец появился свой дом[2074].

В таких условиях, когда затруднительно было организовать простой порядок в работе вверенного ему учебного заведения, Модорову предстояло выстроить программу образования. Положение дел в МГХИ вызывало критику не у одного реакционера-ахрровца П. Н. Котова. Представление о том, что Модоров разрушил близкое к совершенству учебное заведение, истине не соответствует. Это одна из легенд, порожденная временем политической оттепели. Укоренившись в последующие десятилетия, позднее она уже не подвергалась сомнению, а только поддерживалась