Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

будто их подменили. Во-первых, делают сами не зная что, во-вторых, работают с прохладцей, в-третьих, всякие споры и дискуссии… а зачастую и грубости»[2106]. Студенты в большинстве были уже далеко не дети, кое-кто прошел войну. Нравы царили не лилейные. Как рассказывал Смирнов-младший (фон Раух), учившийся в институте, «помещения напоминали заводские цеха, всюду бродили мрачные, небритые, запущенные студенты, в основном живописцы, смахивающие на завсегдатаев пивных и опустившихся рабочих. В подвалах и во дворе стояли разрушенные статуи рабочих и героев революции, все было серое, казенное и мрачное»[2107]. Не лучше выглядело студенческое общежитие – барак на Трифоновке, за Рижским вокзалом. Федору Модорову пришлось приводить в порядок и эту сторону жизни МГХИ. Авторитарный административный стиль послевоенного времени требовал крепкой руки и безусловного подчинения. «Модоров был кряжистым сильным мужиком с сильным характером, но незлобивый и не вредил людям»[2108], [2109], – писал А. Г. Смирнов. Очевидцы рассказывают, что, когда директор, нахмурившись, шел по коридору, студенты «вжимались в стены»[2110]. Однажды Модоров столкнулся у входа в институт с нетрезвым суриковцем, вздумавшим свести какие-то счеты с начальством. Пьяный напор молодого человека не оставил Модорову места для педагогики. Кончилось тем, что Федор Александрович, которому было уже под семьдесят, сгреб хулигана и собственноручно препроводил в отделение милиции, находившееся через дорогу[2111]. Невозможно представить Грабаря или С. Герасимова в такой ситуации, но в контексте модоровского руководства Суриковским институтом она выглядит метафорой, потому что по большому счету не ставилась задача найти взаимопонимание с молодежью, создать доверительную обстановку. Студенты должны были безусловно принять все, что им предлагалось, ибо предлагаемое одобрялось партией и государством как единственно верное учение.

Федор Модоров на очередной сессии Академии художеств в круглом зале заседаний. Фото. 1953. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

О тяжелых, неизобретательных формах давления власти на общество в те годы сказано достаточно. Ограничимся для иллюстрации последствий репликой Е. А. Кацмана на заседании президиума Академии художеств СССР в июле 1950 года, посвященного его 60-летию. «Смотрите, что сейчас происходит, – восклицал Кацман. – Совершенно чудесное явление в нашей жизни! Возьмите выступление Лысенко об агрономической науке, которое было полгода тому назад, наконец, возьмите последние дни… <…> Неизменно печатались высказывания товарища Сталина „О марксизме в языкознании“ и высказывания ученых. Смотрите, как переплелась политика с наукой! <…> Я склонен предположить, что сегодня-завтра такая же величайшая ясность, которую партия внесла в вопросы агрономии, языкознания, физиологии, будет внесена в литературу и искусство. Мы будем праздновать эту теорию о марксистско-ленинской ясности в области литературы и искусства. Я чувствую, что дело идет к этому»[2112]. Юбиляр и страстный защитник академической живописи периодически делил свое время между психиатрической больницей и привычной общественной активностью[2113]. Здоровое и больное сюрреалистически смешалось в советской жизни. Федор Модоров с коллегами преподносили социалистический реализм в академической версии петербургской школы как плод «величайшей ясности». В 1953 году в МГХИ уже констатировали, что в результате пятилетних трудов «наметились контуры серьезной реалистической школы»[2114], [2115]. В известном смысле это было правдой. Более того, опыт москвичей Академия распространяла по стране. Противоречивую картину успеха лаконично сформулировал Богородский, делясь впечатлениями от выставки дипломников всех художественных вузов СССР, открывшейся в залах АХ «холодной осенью» 1953-го: «Все очень грамотно, но скучно, штампованно и не блещет молодостью»[2116]. Именно характер подачи, стиль, а не фактический уровень и качество обучения сложили тот образ педагогики в Суриковке, который П. Ф. Никоновo спустя много десятилетий назовет «антиобразованием»[2117]. Безапелляционный разговор с молодыми об искусстве на таком языке означал разрыв с действительностью. Может быть, при жизни Сталина это было еще не очевидно, но потом выявлялось все сильнее. Попрощаться с эпохой самому Модорову пришлось, работая мартовской ночью у гроба вождя народов в составе очередной «похоронной команды» именитых художников и скульпторов. Суровые нарочные собирали их по городу в поздний час особенным звонком в дверь, от которого у любого холодело сердце, и, ничего не объясняя, увозили в неизвестность.

В 1954 году москвичи уже вовсю зачитывались повестью Ильи Эренбурга с весенним названием «Оттепель». Парадоксально, что книга, сыгравшая такую значительную роль в исторической судьбе страны, была создана по тем же антихудожественным принципам, которые Эренбург подвергал обструкции. Вещь абсолютно схематичная, по-писательски беспомощная, и сегодня ее можно одолеть лишь в связи с каким-то специальным интересом. Отрицательный персонаж повести – молодой художник-конъюнктурщик Владимир Пухов пишет портрет директора завода и любит приговаривать, что из всех лотерей признаёт только беспроигрышную[2118]. «Он учился живописи в Москве и, приезжая на каникулы, с усмешкой рассказывал матери о своих профессорах»[2119]. Пухов мечтал о славе, деньгах, интересовался, какие темы «ударные», кого за что наградили, кого проработали. А тем временем его антипод, непризнанный самоучка Сабуров, носитель подлинного таланта, прилежно писал пейзажи, которых нигде не выставляли. «Сабуров, кроме пейзажей, писал жену; на портретах она казалась уродливой, но он и уродству придавал какую-то прелесть»[2120]. Для Сабурова идеал – Рафаэль, а Пухов говорит, что «Рафаэля теперь не приняли бы в Союз художников»[2121]. Пухов сознательно халтурит, оправдывая это тем, что «халтурят все»[2122]; при этом, выступая на собраниях, «требует идейного искусства»[2123]. Владимир Пухов – литературный «ученик» Федора Модорова. Именно таких воспитанников, по версии Эренбурга, плодила модоровская Суриковка. Пуховым руководят исключительно меркантильные соображения. Он расчетливо обосновался в провинции, где можно чувствовать себя «звездой», «московским художником», о котором «спорят, пишут», которым «восхищаются». Одной картиной он зарабатывает в три-четыре раза больше, чем рядовой инженер за месяц. Но «никто не знает, что у него внутри пусто, ничего нет за душой»[2124]. Свою очередную модель – «передовика советской промышленности» – он презирает, думая только о том, как распорядится деньгами, если портрет купит музей. В конце повести, правда, выясняется, достаточно неожиданно, что Пухов не совсем уж конченый человек. Оказывается, живет в нем надежда сделать нечто настоящее. Он не потерял способности ценить живопись и однажды был поражен, увидев работы своего товарища, неудачника Сабурова. Читатель должен понять, что все лучшее в Пухове убивает лживая среда, важной частью которой были его учителя.

Групповой портрет ветеранов советского изобразительного искусства. Сидят слева направо: С. В. Рянгина, Ф. С. Богородский, Г. Н. Горелов, В. П. Бычков, Е. А. Кацман, В. В. Хвостенко, В. В. Карев, А. М. Герасимов, А. А. Вольтер, П. А. Радимов, Б. В. Иогансон, Ф. А. Модоров, В. Н. Перельман, М. Г. Манизер, Г. М. Шегаль, В. В. Журавлёв; стоят слева направо: Н. Я. Белянин, Н. П. Христенко, Б. Н. Яковлев, С. З. Моргачёв, И. Д. Чашников, Ф. И. Невежин, А. М. Кузнецов, Н. М. Никонов, О. Д. Яновская, Б. А. Зенкевич, С. М. Луппов, Г. В. Нерода, С. В. Герасимов, А. Н. Тихомиров, К. И. Финогенов, А. М. Нюренберг. Фото. 7 мая 1954. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Если представить «Оттепель» на холсте, мы увидели бы ровно