Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

член партии, орденоносец, обладатель почетного звания заслуженного деятеля искусств Белорусской ССР, один из ведущих советских портретистов[2023], выдвигавшийся на получение Сталинской премии[2024] и имевший опыт преподавания в высшей школе. Безусловно, при принятии решения сыграли и сущностные моменты. Многие еще помнили о его работе в Мстёре, где педагогические достижения соединялись с настоящими организаторскими подвигами, подкрепленными позднее в АХРРе, а в последние годы – в правлениях Союзного и Московского худфондов.

Академия художеств проводила вытеснение своих противников из стен вузов Москвы и Ленинграда под флагом борьбы с формалистами. Кадровая чистка в Суриковском институте традиционно связывается с именем Модорова. Это противоречит фактам. На самом деле она началась еще до его назначения. Некоторые фамилии неугодных прозвучали уже в ходе 2-й сессии АХ. Восемнадцатого июня 1948 года президиум Академии предложил С. В. Герасимову известить целый ряд педагогов, «что они не могут быть использованы на преподавательской работе… с нового, 1948/1949 учебного года»[2025]. Тут следует оценить «красоту игры»: коллектив Герасимова формально уничтожал сам руководитель. Скажем в качестве короткого отступления, что Сергей Васильевич в отношениях с властью вел себя как конформист, – об этом ясно говорят архивные источники. В отличие от Модорова, он оставил следы своего публичного одобрения едва ли не всем самым зловещим грехам государства: от массовых репрессий до расправы с «космополитами»[2026]. Примеры его общественной риторики 1930–1950-х годов ничем не уступают риторике другого Герасимова. Тем не менее Александр Михайлович остается в истории советского искусства чуть ли не примером воплощенного зла, в то время как Сергей Васильевич сумел сохранить незапятнанность.

«Черную метку» в Суриковке от него первыми получили А. А. Осмёркин, В. В. Почиталовo, И. И. Чекмазовo и В. В. Фаворскаяo; графики Г. Т. Горощенко, П. Г. Захаровo; скульпторы А. Т. Матвеев, Р. Р. Иодкоo, Г. А. Шульцo. Вместе с ними о «несоответствии» предупредили еще семь преподавателей и ассистентов, среди которых был сын С. В. Герасимова – Леонид[2027]. Список на увольнение подписали М. Г. Манизер и В. А. Серов. К нему прилагалась мотивировочная часть, где объяснялись причины. Об Осмёркине было сказано, что его педагогический метод «отличается чертами ярко выраженного формалистического характера»[2028], а «в педагогической работе наблюдается отход от реалистической трактовки окружающей действительности, снижение образа советского человека, пренебрежение рисунком и увлечение цветом как самоцелью»[2029]. Главная же претензия формулировалась так: «Общее состояние мастерской, выявившееся на дипломной выставке, как и личная творческая направленность проф<ессора> Осмёркина, ясно показывает несоответствие… требованиям и задачам художественного образования, сформулированным и в Постановлении ЦК об опере „Великая дружба“ и в резолюции 2-й сессии Академии художеств»[2030]. Похожие упреки в формализме, «ложном эстетизме» адресовались скульптору Матвееву вместе с «игнорированием монументальных форм» и «этюдизмом». Грядущий исход из института Матвеева и декана скульптурного факультета Иодко был предопределен в ходе 2-й сессии АХ, а Шульца увольняли как ученика Матвеева. Чекмазову, Почиталову и Фаворской вменялось в вину низкое качество подготовки студентов младших курсов, которые при переходе в персональные мастерские ничем «не отличаются от поступающих и остаются в том же сыром состоянии»[2031]. У Горощенко, возглавлявшего кафедру графики, диагностировали «недостаточный творческий авторитет»[2032], у Захарова – низкую творческую активность, «неучастие на выставках»[2033].

«Оздоровление» кадров Суриковского института шло под присмотром ЦК партии. Пятого июля 1948 года Манизер отправил Киселёву, который с самого начала курировал историю вытеснения формалистов, протокол заседания президиума АХ по этой теме и копию письма в дирекцию вуза об увольнении педагогов[2034]. Параллельно начался подбор новых кандидатур. В Минск полетела телеграмма скульптору З. И. Азгуруo с предложением работать в Москве[2035]; в места летнего отдыха телеграфировали А. М. Соловьёву и П. Д. Покаржевскому[2036]; из Иванова в начале сентября вызвали[2037] А. М. Кузнецоваo. Идейно близкие художники готовились оправдать доверие, понимая, что их не ждет легкая прогулка. В. Н. Яковлев в письме от 26 августа призывал Модорова к собранности: «Мне бы очень нужно было с тобой встретиться и переговорить о наших общих отныне делах и интересах. Мы оба всегда боролись с тобой за высокие идеалы реализма и профессионального мастерства, а теперь – волею истории – управление этим делом попадает в наши руки, вопреки всем интригам и ухищрениям идеологических наших противников. Но борьба предстоит еще более яростная, и я думаю, что консолидация наших сил – это также одна из необходимых фаз этой борьбы»[2038].

Федор Модоров. Фото. 1950. Из собрания Е. Д. Фатьяновой

Тем временем С. В. Герасимов формально продолжал руководить вузом. Он уже подал заявление об уходе, но документ пока не визировали ни в АХ, ни в Комитете по делам искусств. Приближались приемные экзамены, начало учебного года. От работы были освобождены все заведующие кафедрами специальных дисциплин, более половины преподавателей спецпредметов получили предупреждения об увольнении, в том числе все педагоги скульптурного факультета. Полное ощущение хаоса и разгрома… В августе Сергей Герасимов в максимально дипломатичной форме, признавая реорганизацию вуза «весьма необходимой и целесообразной», указывал президиуму АХ СССР, что она «затягивается и идет очень нечетко»[2039]. Этого не могли не чувствовать и победители. Четвертого августа верхушка Академии – А. Герасимов, М. Манизер, В. Серов – обратилась к Маленкову с просьбой о встрече для решения «ряда важных вопросов». Среди них – «катастрофическое состояние, в котором находится Государственный художественный институт им. В. И. Сурикова»[2040]. Утверждение при всей его понятной тенденциозности содержало немалую долю правды. Сергей Герасимов оставлял Модорову далеко не самое блестящее наследство. Именно общее состояние вуза затруднило передачу дел, затянув более чем на месяц согласование акта приема-передачи. Для этого была создана отдельная комиссия под председательством начальника Главизо Всесоюзного комитета по делам искусств СССР П. М. Сысоева. Семнадцатого сентября состоялось ее заключительное заседание[2041], а с 21 сентября акт приемки передали на утверждение председателю Комитета по делам искусств П. И. Лебедеву[2042]. Несмотря на то что все вопросы с назначением Модорова директором[2043] были исчерпаны к началу заключительной декады августа, приказ издали только 8 октября 1948 года[2044], [2045]. По ходу дела всплыла одна пикантная формальность: Федор Александрович не имел диплома о высшем образовании. Из-за поспешного отъезда в Мстёру в начале 1918 года, обстоятельства которого так и остались неясным, он не получил документа об окончании ВХУ при Академии художеств. Затруднительное положение удалось преодолеть с помощью П. И. Котова, А. М. Соловьёва и Г. Н. Горелова[2046]. Они засвидетельствовали факт получения Модоровым высшего образования, на основании чего ему вручили соответствующее удостоверение[2047]. После смены власти Сергей Герасимов не ушел из института и до 1950 года возглавлял мастерскую на живописном факультете[2048]. Есть фотография, на которой два директора – бывший и новый – стоят на ступеньках Суриковки. Вид у обоих весьма добродушный. Кроме Герасимова, продолжили работу до трети прежних преподавателей[2049].

Вхождение Модорова