Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

у кого одно воспоминание об АХРРе вызывало аллергию. Его «партия» тоже успела подготовить последователей. Тезис о засилье так называемых формалистов в художественных вузах и училищах в 1930–1940-е годы иногда подается как выдумка их противников-традиционалистов. Но вот что говорил в 1945 году Абрам Эфрос: «Не знаю, что делается с бубновалетовской линией в художественной школе, но, во всяком случае, знаю, что экспансия бубновалетцев не прекратилась, они учительствуют, воспитывают молодежь»[1997]. Личные отношения представителей двух лагерей могли содержать разные оттенки и даже быть дружескими[1998], но в общественном «поле» определялись «партийной» дисциплиной. В 1940-е оплотом «духовных ахрровцев» было Оргбюро ССХ и Художественный фонд СССР; их противники контролировали МССХ и учебные заведения художественного профиля.

Избрание А. М. Герасимова на пост президента Академии обозначило решительный перелом в ситуации относительного равновесия. Его сторонники должны были теперь овладеть всеми «командными высотами» в структуре художественной жизни страны. Александр Михайлович жаловался в ЦК на затрудненность доступа для реалистов на московские выставочные площадки, указывая, что с 1943 по 1948 год смог поучаствовать лишь в трех выставках, в то время как С. В. Герасимов – в двенадцати[1999]. П. Котов утверждал, что выставочные залы МССХ превратились в трибуну для эстетствующих художников[2000]. Выражение групповщины видели в преимущественном выдвижении на получение Сталинских премий самого С. Герасимова и близких к нему деятелей искусства: А. Дейнеки, Г. Рублёва, А. Гончарова, Б. Королёва, В. Фаворского, А. Куприна. Бывшие ахрровцы обвиняли противников в захвате ими руководящих позиций в Московском союзе[2001]. Сергей Герасимов пробовал отбиваться тоже с помощью писем на самый верх: писал Г. В. Маленкову[2002], [2003] и Сталину[2004], [2005]. В обращении к вождю подчеркивал, что «всю жизнь был искренним и принципиальным реалистом»[2006]. «Партия» А. М. Герасимова всегда использовала для удержания за собой инициативы в межвидовой борьбе жупел формализма, а точнее, негативную идеологическую нагрузку этого понятия. Общественный контекст конца 1940-х способствовал актуализации старого лозунга. В той, почти маниакальной, настойчивости, с которой Александр Герасимов десятилетиями толковал об опасностях формализма, трудно не заподозрить что-то глубоко личное. Оно приоткрывается в его речи, посвященной юбилею Евгения Кацмана. Выступая на чествовании соратника по изофронту, Александр Михайлович говорил: «Надо вспомнить и „обид бесцельных длинный ряд“[2007]. Сколько этих обид пришлось выслушать, когда боролись за реализм, начиная со стен <МУЖВЗ>. Причем этот лагерь сплачивался не только по своим взглядам. <…> Ведь и бытие этих групп различалось. С одной стороны, была простая рубашка, иной раз овчинная поддевка, а тут приходили в воротничках да в галстучках, подтянутые, и когда на товарищеских диспутах происходили обсуждения по вопросам искусства, то отношение было такое: не то чтобы спустились до того, чтобы с вами по-товарищески говорить, а так – через плечо небрежно смотрели и улыбались, зная, что за них эти паршивые журналы, вроде „Золотое руно“, „Аполлон“ или „Весы“. Их было множество»[2008]. Теперь, как казалось, пришло время взять реванш и одержать окончательную победу.

Руководство АХ СССР считало первоочередным делом поставить под фактический контроль учебные заведения системы художественного образования, особенно Московский художественный институт им. В. И. Сурикова и Институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина в Ленинграде. План подразумевал коренное обновление кадров со сменой курса в преподавании. Эти задачи в повестку дня поставила 2-я сессия АХ[2009]. Разумеется, вопрос обсуждался с партийными начальниками. В занимательных мемуарах Алексея Смирнова (фон Рауха) «Заговор недорезанных»[2010] содержится в целом заслуживающий доверия рассказ о том, как готовилась «академическая реконкиста». По версии автора, вероятно, не позднее весны 1948 года, в квартире его отца – художника и педагога Глеба Борисовича Смирноваo – состоялась «сходка», инспирированная чиновником ЦК, братом бывшего ученика Смирнова, неким Киселёвым. Скорее всего, речь идет об А. В. Киселёве, инструкторе отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б)[2011], [2012]. Кроме хозяина дома и инициатора собрания из ЦК, в товарищеском ужине приняли участие воспитанники дореволюционной академической школы А. М. Соловьёв, М. И. Курилкоo, В. В. Коллегаевo, В. Н. Яковлев, их младшие «единоверцы» по искусству П. В. Мальковo, С. В. Поздняковo «и еще кто-то»[2013]. Киселёв от имени властных сфер предложил художникам карт-бланш на руководство двумя главными вузами страны, причем о Суриковке разговор шел вполне конкретный: «Назначайте все должности в институте, кроме ректора и проректора, – это дело ЦК, – увольняйте, кого хотите. Все на ваше усмотрение…»[2014]

Преподаватели и выпускники Суриковского института 1948 года. В 1-м ряду: А. А. Осмёркин (4-й справа), И. М. Лейзеров (5-й справа), Н. М. Чернышов (стоит за Лейзеровым), Д. А. Шмаринов (6-й справа), С. В. Герасимов и П. Д. Покаржевский (в центре), Г. Т. Горощенко (4-й слева). Фото. РГАЛИ

Переменам в МГХИ предшествовала работа комиссии ЦК ВКП(б), в состав которой включили художника П. И. Котова. Ему доверили подготовить экспертное заключение[2015]. Коротко изложив в преамбуле историю борьбы реалистов и формалистов, как она виделась с ахрровской колокольни, автор отчета утверждал, что, потерпев поражение в начале 1930-х, формалисты нашли себе убежище на ниве художественного образования. Кадровый состав Московского изоинститута, по мнению Котова, вполне демонстрировал справедливость такого утверждения: «Это или „бывшие“ формалисты (автор закавычивает слово „бывшие“, видимо полагая, что формалисты бывшими не бывают. – Б. М.)… или пассивные, не играющие никакой роли… художники»[2016]. Отдельно Котов дал оценку С. В. Герасимову как фигуре, чья «роль… на изофронте огромна»[2017] в силу авторитета у сторонников и возможности влиять на молодежь. Признавая талант, Котов упирал на ограниченность мастерства Герасимова рамками «острого импрессионистического этюда»[2018], что будто бы обедняло его возможности живописца и педагога. Очертив круг характерных недостатков в работе преподавателей вуза, обусловленных «родимыми пятнами» сезаннизма и импрессионизма, эксперт резюмировал заключение указанием на неудовлетворительный уровень обученности студентов и призывом «разрушить ту систему, которую так долго и так кропотливо создавали формалисты»[2019].

В начале лета 1948 года по Москве уже ходили слухи о том, кто сменит Сергея Герасимова на посту директора Суриковского института. Искусствовед И. И. Лазаревскийo 5 июня писал в Ленинград П. Е. Корнилову: «В Московском художественном <институте>, где директорствует сейчас Сергей Герасимов, – все по-новому. Вместо самого Герасимова ищут и не могут найти „достойного“. Последовательно предлагали Н. Жуковуo, Я. Ромасу и еще кому-то и кому-то, но все отвиливают[2020]. Последний кандидат – Модоров. Этот, кажется, не отказывается. Вы представляете себе всю прелесть картины, когда во главе художественного образования молодежи будет стоять этот художник. Всем профессорам предложено к осени подготовить персональные выставки. Матвеев, Павлинов, Осмёркин, Горощенко уже в „нетях“…»[2021] Тридцатого июня 1948 года состоялось решение президиума Академии художеств рекомендовать Модорова на должность директора МГХИ имени В. И. Сурикова. В тот же день и. о. президента Академии, вице-президент М. Г. Манизер и ученый секретарь В. А. Серов сообщили об этом председателю Комитета по делам искусств П. И. Лебедеву[2022]. К назначению были все показания. Модоров «набрал вес» для такой должности: