Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

конторский и прочий инвентарь[1987]. Через два с половиной года, когда Модоров уйдет на работу в Суриковский институт, он оставит после себя структуру, способную финансировать не только уставные задачи Московского худфонда, но и эффективно помогать МССХ. По существу, заложенный им созидательный опыт станет фундаментом развития филиалов Художественного фонда СССР по всей стране и обеспечит профессиональному сообществу безбедное существование до конца советской эпохи.

Ниша хозяйственной деятельности была для Модорова органичной, однако в ней он уже не мог укрыться от общественных бурь и конфликтов столь же надежно, как в эпоху АХРРа. Его положение в системе художественной жизни теперь обязывало так или иначе проявлять себя в публичном поле. В начале 1945 года он поставил подпись под коллективным письмом в редакцию газеты «Советское искусство», напечатавшей статью И. Эренбурга «Час искусства»[1988]. Высказывание Эренбурга было истолковано как констатация провинциальности советской живописи с вытекающим из этого советом смотреть на Запад. «Красной тряпкой» в публикации для художников круга Александра Герасимова стало имя Пикассо. В ответном открытом письме говорилось: «Эренбургу изобразительное искусство русской школы представляется тусклой лучиной, если и пригодной для освещения родного очага, то, во всяком случае, слишком убогой для той роли мирового светоча, которую, по его мнению, может выполнить искусство типа Пикассо и других любимых им живописцев. Мы не можем последовать за ним по этому пути, мы хотим идти вперед, широко вдыхая воздух всей мировой культуры, но шагая по дороге русского искусства»[1989]. Печатное слово в советской стране традиционно имело особенный вес, тем более в пору развертывания идеологических кампаний. Суровость послевоенного климата нарастала с появлением каждой очередной партийной директивы. Прибоем они пошли в конце лета 1946 года[1990]. Высочайшая критика в этих документах как будто миновала художников, но они отлично понимали, что указания, обращенные к писателям, режиссерам, театроведам, музыкантам, столь же обязательны и для них. Двадцатого сентября 1946 года Оргкомитет Союза художников СССР провел обсуждение постановлений ЦК в области культуры. Этому предшествовали заседания в МОССХе. Девятого сентября собрались члены живописной секции. Вполне атмосферным было выступление Соколова-Скаля. Он говорил о неизбежности чистки рядов от тех, кто «мечтает о вещах в плане „искусство для искусства“»[1991]. Такие художники, по мнению оратора, составляют большинство, и этому способствовала война. «Многие из наших товарищей, – говорил Скаля, – …побывали в Европе, очень усилилась тяга к европейским образцам, что, мол, наше, советское, это „лапти“ и т. д.»[1992]. При этом Соколов-Скаля называл Фаворского и некоторых других. По законам жанра идеологической кампании список «грешников» должна была апробировать пресса. Четвертого октября «Советское искусство» опубликовало статью П. Сысоева и А. Лебедева о Всесоюзной выставке в Третьяковской галерее. В ней критике вместе с Фаворским подверглись Осмёркин, Фальк, Удальцова, П. Кузнецов, скульптор Матвеев.

Федор Модоров в мемориальном кабинете В. И. Ленина готовится к работе над картиной «Ходоки у Ленина». Фото. 1946–1947. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Федор Модоров за работой в своей мастерской. Фото. Конец 1940-х. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

В феврале 1948 года, с выходом Постановления ЦК «Об опере „Великая дружба“ В. Мурадели», напряжение в рядах деятелей искусств достигло апогея[1993]. Месяц спустя в Москве закрыли Музей нового западного искусства, коллекцию которого составляли знаменитые собрания Сергея Щукина и Ивана Морозова. Вскоре Модоров снова посетил Белоруссию как делегат Оргкомитета ССХ. Общаясь с местными художниками, он представил актуальную повестку. Характерную риторику содержит стенограмма одного из совещаний, где с Модоровым полемизирует живописец Тарасевич. Критикуя его работу, Модоров говорил:

«– Я уверен, что он ничего не сделает, потому что он находится в лапах формализма, который ему не дает покоя. Он договорился до такого абсурда, что Сезанн – реалист. Куда нам дальше идти с такими взглядами, с таким мнением о нашем советском изобразительном искусстве! Поэтому у него все „бездарности“. <…>

– Расстрелять надо? – спрашивает Тарасевич.

– Нет, за это не расстреливают, а учат и переучивают, – парирует Модоров.

И далее, обращаясь к аудитории:

– Вы, наверное, знаете, что в Москве существовал Музей западной живописи, это было любимое место Тарасевича[1994]. Этот музей закрыт и признан вредным. <…>

– Это новость! – говорит Тарасевич.

– Да, для вас это – новость, – продолжает Модоров. – Показывать эти вещи стало просто неприличным, потому что это маразм и разложение, которое давал Запад. Оно нам не нужно, и больше этого не допустят, чтобы устраивать самостоятельные музеи западной живописи. Лучшее, что там было… пойдет в Эрмитаж.

И снова, адресуясь к Тарасевичу:

– Ну, вы говорите о Сезанне, для вас Сезанн прежде всего, а остальное для вас – натурализм.

– Вы – яркий представитель тоже, – смело отвечает белорусский художник.

– Я не отрицаю того, что я умею рисовать так, как вижу, и если вы считаете меня натуралистом, то ко мне это не пристанет, потому что судят не по названиям, а по делам, судят по вашим произведениям. Если они достойны бывать в том или ином музее, значит, оно признано, а дальше разговоры короткие, – говорил Модоров. – Нас судит народ… Коммунистическая партия большевиков и советское правительство. Они следят за нашим творчеством и за нашим движением вперед, а мы стараемся отдать наши силы и служение нашему народу (аплодисменты). И мы будем стоять и драться на передних позициях за это замечательное наше дело (аплодисменты)»[1995].

Часть экспозиции Всесоюзной художественной выставки 1947 года с работами Федора Модорова. Фото. Из собрания А. Ф. Модорова

Федор Модоров (крайний справа) среди ветеранов АХРРа. Фото. Конец 1940-х. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

В такой непростой обстановке осенью 1947 года была воссоздана Академия художеств, наделенная функциями высшего руководящего органа сферы изобразительного искусства. План ее реинкарнации рассматривался еще во время войны. Утверждение Академии во главе с А. М. Герасимовым подвело черту под очередным раундом борьбы двух «станов» советского искусства, тянувшейся с 20-х годов. Условные правые и левые снова сошлись лицом к лицу, имея во главе двух талантливых живописцев Герасимовых. До сих пор остается неизвестным исток их взаимной неприязни, которая с годами только усиливалась, подпитываясь негативными эмоциями, новыми взаимными претензиями и обидами. Во многом противостояние выглядело боем с тенью. М. А. Чегодаева характеризовала Сергея Герасимова как «крутого, властного, честолюбивого, с чертами крепкого, лукавого, умнейшего русского мужика»[1996]. Александру Герасимову тоже было не занимать властолюбия, ума, лукавства и крепкого мужицкого замеса. Он уже лет пятнадцать верховодил художниками, преимущественно связанными в прошлом с АХРРом, укрепившимися со временем за счет более молодых последователей. Ближним кругом А. Герасимова можно назвать М. Манизера, Б. Иогансона, П. Котова, Ф. Модорова, Б. Яковлева, Г. Савицкого, Я. Ромаса, Х. Ушенина… Сергей Герасимов, несмотря на наличие краткого ахрровского стажа, признавался неформальным авторитетом всеми,