Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

этого отступника социализма, разбогатевшего мошенника, этого пособника старого режима, этого поддельн<эго Мазарини. Ничто так не дискредитировало «коллаборационизм». Францию, Германию, как присутствие этого лже-Бриана. Он все сделал, чтобы саботировать «революцию», сохранить от старого режима все самое вялое, самое отжившее, самое затхлое. «Значит вы, немцы, вступили в великую эпопею, завоевали Европу, все предали огню и залили кровью, чтобы предложить нам в качестве модели человечества эту сволочность… и т. п.». Все, кто там был, остолбенели, а я стучал кулаком по столу, и в глазах у меня стояли слезы.

Я очень зол на Абетца за это. И однако в 1940 г. он отнюдь не подталкивал меня к коллаборационизму, словно опасался замарать меня. Он видел тут всего лишь мелкую операцию, никак не связанную с моей мечтой, мечтой вовсе не франко-германской, но европейской. Лучше, чем кто-либо другой, он продемонстрировал мне, что очень немногие немцы были подлинными гитлеровцами. Он оставался демократом из крохотной земли Баден и очень легко превратился в богатого посла. Во Франции он всегда любил и понимал только Люшеров[382] да Лавалей. На этот путь его толкнула жена-француженка, дочка рабочего из Лилля, бывшая секретарша Люшера. Нет в них ничего революционного, никакого величия. Более того, он слаб, нерешителен, робок да и не слишком талантлив. И тем не менее он человек очаровательный, простой спонтанный, гуманный. Жизнь ему видится как череда необыкновенных происшествий и анекдотов (которые он любит рассказывать, но рассказывает плохо, так как не научился хорошо говорить по-французски); у него нет ни знания, ни чувства большой истории. Моей ошибкой было то, что я приписывал гитлеризму и Германии достоинства, которых у них нет или которые они не способны иметь. Они не сумели трансформировать свой национализм в европеизм, а свой социализм… в социализм. Вечная история интеллектуала, который винит в неисполнимости своей мечты жалких типов, погрязших в трясине политики. Я подавлен банальностью всего происходящего вокруг; общие места оказались сильней меня. Права была наша консьержка: «Немцы остались такими же дураками, Гитлер изображает Наполеона, Англия и Америка всегда выигрывают последнее сражение». Четыре года я тщетно воевал с общими местами и национальным благоразумием. Я перенес свой пессимизм на русских и сейчас задаюсь вопросом, не придется ли и им тоже склониться перед англосаксами; боюсь, а вдруг они слишком устали, слишком нуждаются в материальной помощи американцев, что их опутают евреи…

Маршал, Лаваль, Шотан, де Голль будут переварены в американской утробе, и мы падем еще ниже. «Бесстрашные голлисты» из Сопротивления, бесстрашные коммунисты останутся в дураках, как во времена Народного фронта. Вот так движется История, которая выстраивает величественные перспективы из грязных лохмотьев декораций.

Готовятся решительные события. Говорят, вокруг плацдарма довольно жидкая сеть немецких частей. Постепенно разбухая, плацдарм лопнет, и сеть порвется, либо, подобно паутине под порывом ветра, понесется к Парижу, к Рейну. А тем временем русские приближаются к границам Пруссии. Ура.

А я перечитываю «Карики» Гаудапады. Это лучше, чем «Бхагават Гита», лучше, чем все «Упанишады», лучше, чем комментарии Шанкьи; по мне, это высочайшая простота, высочайшее совершенство. Я благословляю события, ускорившие мое сосредоточение на этом важнейшем пункте.

«Не существует распада, не существует порождения; ничто не взаимосвязано, ничто не осуществляется».

«Нет никого, кто жаждет освобождения, и никого, кто был бы освобожден; в этом высшая истина» (Кари-ка II).

«Учение, основывающееся на благочестии, предусматривает брахмана уже как рожденного. Однако ничто не рождено прежде возникновения; учение, проповедующее подобное, ничтожно» (Карика III).

После того как постигнешь это, можно закрывать лавочку. Но жизнь, пронизанная этим просветлением, исполнена великолепной черноты.

Эту черноту поразительно передал Ван Гог. Вот художник, который озарит мне последнее видение ирреальности. Гоген, Рембо, Дюкас, Малларме, Гёль-дерлин, Ницше, Достоевский, Паскаль(?) — вот великие собратья, страстные, безумные существа, которые видели и были пожраны видением. Бодлер видел лишь внешнее отражение того, что внутри; Малларме прожил до глубокой старости и стал легкомысленным, как Бодлер. Рембо отступился, но истинно верные видению стали безумцами: Гёльдерлин, Ницше, Дюкас(?); Ван Гог наложил на себя руки. Неотрывно вглядываясь, они не смогли вынести слабость Запада Даже лучшие люди Запада слишком вовлечены в Запад и не могут перенести наивысшей радости. Гюго, который тоже видел, «стал сумасшедшим, который „все еще“ считал себя Виктором Гюго».

Мне бы хотелось увидеть гибель Запада, но вот произойдет ли она столь же исключительно драматически, как то, о чем уже давно мечтаю я (см. «Женщина в окне»)? Сомневаюсь. Осталось ли у русских достаточно гениальности, чтобы осуществить это? Народы так скоро утомляются. Они уже почти тридцать лет в борьбе… Ах, как бы мне хотелось, чтобы русские вступили в Берлин прежде, чем эти окажутся в Париже… Вот как ветхий человек все еще барахтается во мне! Но если я увижу это, мне уже никогда ни в чем не найти радости.

17 июля

Я склоняюсь перед человеческими существами, отказываюсь постигать и преобразовывать их. К примеру я не слишком старался даже не изменить характер Б(елу-кии) — мне это было бы отвратительно, — а просто подтолкнуть ее в одном из возможных направлений, где она приблизилась бы ко мне. По сути дела, меня удерживал педантизм: женщину можно принудить ценить любые идеи, достаточно внести в них желаемую конкретность, и это не лишит их энергии, совсем наоборот. В этом смысле я кое-что сделал, но очень мало. И, напротив, с Сюз(анной) я позволил себе зайти в педантизме гораздо дальше, чему она не противилась.

Я не в достаточной мере одарен способностью к рассуждениям и абстрагированию, но тем не менее испытываю потребность в познании путей философии, чтобы не блуждать на дорогах религии и чтобы бросать как бы со стороны свет на политическую историю и историю искусства. Я никогда не мог заставить себя подолгу читать Гегеля, Спинозу (по причине путанности доказательств и постоянных отсылок), зато мог читать Канта, Шопенгауэра. От некоторых платоновских диалогов я устаю, но способен возвращаться к ним.

Итак, я не буду писать эти мемуары, эти жуткие мемуары, которые поистине стали бы трагическим актом. Человек наконец решается рассказать все: о двух-трех своих преступлениях, двух-трех десятках проступков. Ах, до чего сладостно было бы смотреть, как свидетельствуют против себя все отравители, подлецы, предатели и проч. и проч.

В определенных кругах опять говорят о сближении между немцами и русскими. Но это невозможно. Для этого нужно, чтобы Россия окончательно истощилась, и вообще. Для нее это уникальный шанс уничтожить Германию, единственную преграду, отомстить за все неприятности, что она терпела в течение двух столетий. И у нее также возникло бы опасение, что