Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

намерении их». Особенно насторожило жандармов письмо Герцена к Огареву от 24–27 июня 1833 г., где Герцен, в частности, писал о «преобразовании рода человеческого в политическом его существовании».

7 августа 1834 г. происходит первый допрос Герцена здесь, в доме на Волхонке – его в сопровождении квартального поручика приводят пешком из Пречистенской части (идти тут недалеко). Допросы производились в библиотеке князя Сергея Голицына, рядом с «красным залом». Напомню, что для хозяев этого особняка, князей Голицыных, эти комнаты по фасадной анфиладе на втором этаже были предметом особого почитания: именно здесь в 1775 г. находились личные апартаменты жившей у Голицыных во время пребывания в Москве императрицы Екатерины II (Кремль она, как известно, не любила).

Герцен вспоминал в «Былом и думах»: «Первый допрос мой продолжался четыре часа… В захваченных бумагах и письмах мнения были высказаны довольно просто; вопросы, собственно, могли относиться к вещественному факту: писал ли человек или нет такие строки. Комиссия сочла нужным прибавлять к каждой выписанной фразе: “Как вы объясняете следующее место вашего письма?” Разумеется, объяснять было нечего, я писал уклончивые и пустые фразы в ответ. В одном месте аудитор открыл фразу: “Все конституционные хартии ни к чему не ведут, это контракты между господином и рабами; задача не в том, чтоб рабам было лучше, но чтоб не было рабов”… – На конституционную форму можно нападать с двух сторон, – заметил своим нервным, шипящим голосом Голицын junior (продолжает Герцен), – вы не с монархической точки нападаете, а то вы не говорили бы о рабах. В этом отношении я делю ошибку с императрицей Екатериной Второй, которая не велела своим подданным зваться рабами…»

Александр Иванович вряд ли знал тогда, что разговор о Екатерине Великой состоялся как раз в тех самых апартаментах, где она когда-то жила. Как бы там ни было, но Голицын junior, похоже, понял, что столкнулся с «твердым орешком». «Яд в ловких руках опаснее», – глубокомысленно заметил тогда Голицын junior, по ироничному замечанию Герцена, «превредный и совершенно неисправимый молодой человек». «Приговор мой лежал в этих словах», – понял в тот момент Герцен.

Он, по его воспоминаниям, получив тогда «вопросные пункты», начал на них отвечать и «сидел один в небольшой комнате». «Вдруг отворилась дверь и взошел Голицын junior с печальным и озабоченным видом. – Я, сказал он, пришел поговорить с вами перед окончанием ваших показаний. Давнишняя связь моего покойного отца с вашим (отец Александра Голицына был камергером двора, попечителем Московского университета) заставляет меня принимать в вас особенное участие. Вы молоды и можете еще сделать карьеру; для этого вам надобно выпутаться из дела, а это зависит, по счастию, от вас…». «Я видел, куда шла его речь, вспоминал Герцен, кровь у меня бросилась в голову – яс досадой грыз перо…». А «инквизитор» продолжал: «Вы идете прямо под белый ремень или в казематы, по дороге вы убьете отца, он дня не переживет, увидев вас в серой шинели». «Я хотел что-то сказать, – пишет Герцен, – но он перервал мои слова. – Я знаю, что вы хотите сказать. Потерпите немного. Что у вас были замыслы против правительства, это очевидно. Для того чтоб обратить на вас монаршую милость, нам надобны доказательства вашего раскаяния. Вы… из ложного чувства чести бережете людей, о которых мы знаем больше, чем вы, и которые не были так скромны, как вы; вы им не поможете, а они вас стащат с собой в пропасть. Напишите письмо в комиссию, просто, откровенно скажите, что вы чувствуете свою вину, что вы были увлечены по молодости лет, назовите несчастных заблудших людей, которые вовлекли вас… Хотите ли вы этой легкой ценой искупить вашу будущность? – и жизнь вашего отца? – Я ничего не знаю и не прибавлю к моим показаниям ни слова, – ответил я. Голицын встал и сказал сухим голосом: – А, так вы не хотите, – не наша вина!»

После четырех часов допроса Герцену предстояло возвращаться в Пречистенскую часть, опять пешком, под конвоем. А ведь его дом на Сивцевом Вражке почти по пути, и он как-то уговорил квартального поручика Борзова завести его по дороге к отцу. По этому инциденту было потом специальное разбирательство, о котором Шубинский докладывал Бенкендорфу.

9 августа Следственная комиссия, на основании первых допросов, разделила всех привлеченных к делу на три разряда. Герцен был отнесен к первому вместе с Огаревым, Соколовским и непосредственными участниками криминальной пирушки. В «Записке» второй Следственной комиссии Герцен был охарактеризован как «молодой человек пылкого ума и хотя в пении песен не обнаруживается, но из переписки его с Огаревым видно, что он смелый вольнодумец, весьма опасный для общества».

Здесь важно понять общий фон, на котором происходили описываемые события. Весна и лето 1834 г. были в Москве непростым и очень нервным временем. То и дело в разных частях города вспыхивали пожары, и власти не без оснований подозревали поджоги. А ведь год был неординарный: августейшая семья собиралась в сентябре приехать в Первопрестольную, а затем проехаться по Центральной России.

Перед юбилеем коронации Николая Павловича (22 августа 1834 г. исполнялось 8 лет со дня его коронации в Москве) усилились слухи о готовящихся новых поджогах. Герцен вспоминал в «Былом и думах» о том, что он лично наблюдал в Пречистенской части: «Перед 22 августа, днем коронации, какие-то шалуны подкинули в разных местах письма, в которых сообщали жителям, чтоб они не заботились об иллюминации, что освещение будет. Переполошилось трусливое московское начальство. С утра частный дом был наполнен солдатами, эскадрон уланов стоял на дворе. Вечером патрули верхом и пешие беспрестанно объезжали улицы. В экзерциргаузе была приготовлена артиллерия… Этот военный вид скромной Москвы был странен и действовал на нервы. Я до поздней ночи лежал на окне под своей каланчой и смотрел на двор… Пожаров не было. Вслед за тем явился сам государь в Москву. Он был недоволен следствием над нами, которое только началось, был недоволен, что нас оставили в руках явной полиции, был недоволен, что не нашли зажигателей, словом, был недоволен всем и всеми. Мы вскоре почувствовали высочайшую близость».

20 августа председатель Следственной комиссии князь Сергей Голицын, явно с подачи Шубинского, предписал московскому почт-директору А.Я. Булгакову «наблюдать за перепиской арестованных», подобно процессам 1827 и 1831 гг., когда в Москве были раскрыты молодежные диссидентские кружки соответственно братьев Критских и Сунгурова. Здесь же прилагался список имен, в котором первыми шли Огарев, Герцен и Оболенский.

23 августа Александр Иванович Герцен вторично побывал в особняке на Волхонке и снова отвечал на вопросные пункты Следственной комиссии. Сохранились полные стенограммы всех