Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

к следствию по одному образу мыслей его, не подвергая дальнейшему аресту, отослать на службу в какую-либо отдаленную губернию под строгое наблюдение начальства».

7 февраля Бенкендорф докладывает дело Николаю I. Сам Герцен, однако, судя по его переписке, сомневается в благополучном для себя исходе, тем более, что ходят слухи, что его и Огарева сошлют-таки на Кавказ. 8 февраля он пишет Наталье Захарьиной: «Мне эта новость и не горька, и не сладка, лучше на Кавказе 5 лет, нежели год в Бобруйске. Хуже всего, что всё то время должно пропасть в моей карьере, ежели забудем пользу от занятий. Я не разлюбил Русь, мне все равно где б ни было, лишь бы дали поприще, идти по нем я могу; но создать поприще не в силах человека». 21 февраля он пишет ей же еще более пронзительное письмо: «Я готов переносить страдания и не такие, как теперь; но не могу снести холода, с каким смотрит свет на нас оловянными глазами; пусть бы нас ненавидели, это всё лучше».

В четвертый раз Александр Герцен был в доме на Волхонке в январе или феврале 1835 г. – точную дату установить вряд ли возможно, потому что допроса как такового не было, запись не велась, повод для вызова был скорее формальным – надо было перечитать и подписать «вопросные пункты». Об этом приезде есть указание в «Былом и думах»: «В январе или феврале 1835 года я был в последний раз в комиссии. Меня призвали перечитать мои ответы, добавить, если хочу, и подписать. Один Шубинский был налицо. Окончив чтение, я сказал ему: – Хотелось бы мне знать, в чем можно обвинить человека по этим вопросам и по этим ответам? Под какую статью Свода вы подведете меня? – Свод законов назначен для преступлений другого рода, – заметил голубой полковник. – Это дело иное. Перечитывая все эти литературные упражнения, я не могу поверить, что в этом-то все дело, по которому я сижу в тюрьме седьмой месяц. – Да вы в самом деле воображаете, – возразил Шубинский, – что мы так и поверили вам, что у вас не составлялось тайного общества? – Где же это общество? – спросил я. – Ваше счастие, что следов не нашли, что вы не успели ничего наделать. Мы вовремя вас остановили, то есть, просто сказать, мы спасли вас… Когда я подписал, Шубинский позвонил и велел позвать священника. Священник взошел и подписал под моей подписью, что все показания мною сделаны были добровольно и без всякого насилия. Само собою разумеется, что он не был при допросах и что даже не спросил меня из приличия, как и что было…»

Между тем следствие подходило к концу. 11 марта было составлено заключение Министерства юстиции по этому делу за подписью министра Д.В. Дашкова. 14 марта состоялся вторичный доклад Бенкендорфа Николаю I, после чего император, по-видимому, и принял решение.

23 марта Бенкендорф сообщил председателю Следственной комиссии кн. Сергею Голицыну приговор Николая: А.В. Уткина, Л.К. Ибаева, В. И. Соколовского заключить в Шлиссельбургскую крепость, а «прочим по назначению комиссии». Впрочем, «по назначению комиссии» – это всего лишь псевдолиберальная фигура речи, ибо тот же Бенкендорф сообщил министру императорского двора кн. П.М. Волконскому, что приписанный к его ведомству Герцен ссылается в Пермскую губернию. 24 марта Волконский из Петербурга уведомил вице-президента Московской дворцовой конторы кн. А.М. Урусова, что «император соизволил служащего в Московской дворцовой конторе титулярного советника Герцена… отослать в Пермскую губернию», в связи с чем из списков служащих Московской дворцовой конторы Герцена следует исключить.

31 марта 1835 г. все привлеченные по делу выслушали приговор Следственной комиссии (и это было пятое, последнее посещение Александром Герценом дома Голицыных на Волхонке). Герцен писал «по свежим следам» Наталье Захарьиной: «Торжественный, дивный день. Кто не испытал этого, тот никогда не поймет. Там соединили 20 человек, которые должны прямо оттуда быть разбросаны, одни по казематам крепостей, другие по дальним городам; все они провели девять месяцев в неволе. Шумно и весело сидели эти люди под ножом, в большой зале, когда я вошел, и Соколовский, главный преступник, с усами и с бородою бросился мне на шею, а тут Сатин; уже долго после меня привезли Огарева; всё высыпало встретить его. Со слезами и улыбкой обнялись мы».

В «Былом и думах» об этом дне написано подробнее, «праздник» (на этом слове Герцен продолжает настаивать), правда, обретает здесь несколько иную окраску: «Наконец нас собрали всех… к князю Голицыну для слушания приговора. Это был праздником праздник. Тут мы увиделись в первый раз после ареста. Шумно, весело, обнимаясь и пожимая друг другу руки, стояли мы, окруженные цепью жандармских и гарнизонных офицеров. Свидание одушевило всех; расспросам, анекдотам не было конца… Не успели мы пересказать и переслушать половину похождений, как вдруг адъютанты засуетились, гарнизонные офицеры вытянулись, квартальные оправились; дверь отворилась торжественно – и маленький князь Сергий Михайлович Голицын вошел, лента через плечо; Цынский в свитском мундире, даже аудитор Оранский надел какой-то светло-зеленый статско-военный мундир для такой радости… Шум и смех между тем до того возрастали, что аудитор грозно вышел в залу и заметил, что громкий разговор и особенно смех показывают пагубное неуважение к высочайшей воле, которую мы должны услышать. Двери растворились. Офицеры разделили нас на три отдела: в первом были Соколовский, живописец Уткин и офицер Ибаев; во втором были мы; в третьем tutti trutti. Приговор прочли особо первой категории – он был ужасен: обвиненные в оскорблении величества, они ссылались в Шлиссельбург на бессрочное время. Все трое выслушали геройски этот дикий приговор… Цынский, чтоб показать, что и он может быть развязным и любезным человеком, сказал Соколовскому после сентенции: – А вы прежде в Шлиссельбурге бывали? – В прошлом году, – отвечал ему тотчас Соколовский, – точно сердце чувствовало, я там выпил бутылку мадеры».

Как сложилась судьба приговоренных «по первому отделу»? Уткин умер в каземате через два года. Соколовского, как пишет Герцен, «выпустили полумертвого на Кавказ, он умер в Пятигорске». «Какой-то остаток стыда и совести заставил правительство после смерти двоих перевести третьего в Пермь. Ибаев умер по-своему: он сделался мистиком».

Герцен был приговорен к административной высылке в Пермь. 9 апреля состоялось его прощальное свидание («на несколько минут») с Натальей Захарьиной в Крутицких казармах, а на следующий день, 10 апреля в 8 утра дежурный офицер объявил, что «через час» Герцен должен отправиться в путь. Он был перевезен в дом московского генерал-губернатора, где ему было разрешено свидание с родными. Оттуда он и отправился в Пермь в сопровождении жандарма Васильева и камердинера Петра Федоровича.

Его оппоненты