Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

приложение («Ust^p») к III части поэмы «Дзяды» (1832): «Вечером под дождем стояли два юноши под одним плащом, взявшись за руки: один был пилигрим, пришелец с Запада, неизвестная жертва злой судьбы; другой был поэт русского народа, прославившийся песнями на всем севере. Знакомы были они недолго, но тесно и уже несколько дней были друзьями. Их души выше земных преград, как две родственные альпийские вершины, которые, хотя и разорваны навеки струею потока, едва слышат шум своего врага, склоняя друг к другу поднебные вершины». (Эта история диалога двух поэтов у «Медного всадника» стала мотивом знаменитого горельефа М.И. Мильбергера на фасаде дома в Глинищевском переулке в Москве, где когда-то, в гостинице «Англия», встречались Пушкин и Мицкевич)[947].

…Однако в 1830-е гг. пути друзей разошлись. Пушкин, как известно, с радостью воспринял подавление польского восстания 1830–1831 г. и на пару с Жуковским написал восторженные стихи в брошюре «На взятие Варшавы». Для Мицкевича стало трагедией и падение революционной Варшавы, и «предательство» (как он считал) некоторых русских друзей. В ответ на «антипольские» сочинения Пушкина и Жуковского он написал стихотворное обращение «Русским друзьям» («Do przyjaciol Moskali»), которое, через Соболевского, попало в руки Пушкина летом 1833 г. Стихотворение Мицкевича начиналось весьма благожелательно:

Вы помните ль меня? Среди моих друзей,

Казненных, сосланных в снега пустынь угрюмых,

Сыны чужой земли! Вы также с давних дней

Гражданство обрели в моих заветных думах.

Однако в последующих строфах Пушкин наверняка уловил намек на себя и своих единомышленников:

Быть может, золотом иль златом ослеплен,

Иной из вас, друзья, наказан небом строже:

Быть может, разум, честь и совесть продал он

За ласку щедрую царя или вельможи.

Иль, деспота воспев подкупленным пером,

Позорно предает былых друзей злословью,

Иль в Польше тешится награбленным добром,

Кичась насильями, и казнями, и кровью.

Последнее четверостишие звучало особенно вызывающе:

А если кто из вас ответит мне хулой,

Я лишь одно скажу: так лает пес дворовый

И рвется искусать, любя ошейник свой,

Те руки, что ярмо сорвать с него готовы.

Разумеется, Пушкин не мог оставить едкое сочинение Мицкевича без ответа – оставалось избрать его форму. Известен черновик так и не дописанного стихотворного ответа Пушкина, по смыслу и даже форме абсолютно «симметричного» тексту Мицкевича. Пушкин начинает предельно доброжелательно:

…Он между нами жил,

Средь племени враждебного; но злобы

В душе своей к нам не питал, и мы

Его любили…

А заканчивает текст совершенно на иной ноте:

…Теперь наш мирный гость нам стал врагом, – и ядом

Стихи свои, в угоду черни буйной,

Он напояет. Издали до нас

Доходит голос злобного [падшего] поэта… и т. д[948].

Тот факт, что данный «ответ Мицкевичу» так никогда и не был закончен, говорит о том, что Пушкин отказался от «стихотворной дуэли» и предпочел иную форму обоснования своей позиции. В значительной мере этой формой и стала поэма «Медный всадник», обосновывающая историческую правоту «Империи» перед лицом «нового варварства» (читай: революции).

Однако, причем здесь Никколо Макиавелли? В том-то и дело, что во взаимоотношениях Пушкина и Мицкевича труды «великого флорентийца» (и прежде всего «Государь») сыграли принципиальную роль. Начнем с того, что для культурного класса католической Польши на протяжении столетий «макиавеллиевская» тема о способах и цене объединения страны была не менее актуальной, чем для разъединенной Италии начала XVI в., когда писался знаменитый трактат.

Сам Мицкевич, как одна из ключевых фигур польского самосознания и национального освобождения, крайне интересовался Макиавелли и часто цитировал его. В своих письмах польским друзьям из Москвы Мицкевич не раз упоминал, что увлечен «итальянскими» литературно-историческими сюжетами – например, «Историей Флоренции» Макиавелли и «Заговором Фиеско в Генуе» Шиллера.

Более того, именно из Макиавелли Мицкевич взял эпиграф для своей главной поэмы «Конрад Валленрод», посвященной излюбленной теме Макиавелли, – вопросу о нравственно приемлемом и неприемлемом в борьбе на свободу. Это – цитата из той самой, «философской», 25-й главы «Государя»: «Ибо должны вы знать, что есть два рода борьбы… надо поэтому быть лисицей и львом».

Главный герой поэмы Мицкевича – Конрад Валленрод, литовец, хитростью и обманом пробравшийся на пост Великого магистра Тевтонского ордена, чтобы разложить врага изнутри и добыть для родины желанную свободу. Отметим, что эпиграф из Макиавелли в поэме польского поэта очень насторожил (если не сказать: напугал) наместника русского императора в Польше Н.Н. Новосильцева, который счел большой ошибкой разрешение санкт-петербургской цензуры на печатание «Конрада Валленрода» в России (да еще и с посвящением царю Николаю!). В своем официальном рапорте Новосильцев, человек хорошо и разносторонне образованный, разъяснял «сокровенный смысл» эпиграфа про «лисицу и льва»: «Согревать угасающий патриотизм, питать вражду и приуготовлять будущие происшествия, учить нынешнее поколение (поляков. – А.К.) быть ныне лисицею, чтобы со временем обратиться в льва». Согласно Новосильцеву, вся поэма была назначена (и на это и намекает эпиграф из Макиавелли) к тому, чтобы вызывать «чувствования, свойственные побежденным, оправдывающие даже неблагодарность и самую измену», чтобы приуготовлять «скрытым образом ужаснейшую войну»[949].

Необходимо отметить, что сам Адам Мицкевич отрицательно относился к явлению, получившего с его легкой руки понятие «валленродизм», да и сам его герой определял избранное им средство борьбы за национальное освобождение как «проклятое» и «страшное». Между тем поэма Мицкевича «Конрад Валленрод» стала не только знаменем польского освобождения, но и получила немалую популярность в России. Примечательно, что сам А.С. Пушкин с энтузиазмом принялся за ее перевод на русский язык (переведенные им начальные главы обещали литературный шедевр), но внезапно бросил работу. Логично в этой связи предположить, что «Медный всадник» Пушкина – это не просто своеобразное стихотворное послание к Мицкевичу, а послание на хорошо понятном обоим поэтам (и политикам) языке – языке «Государя» Макиавелли.

И еще один аргумент в пользу «незримого присутствия» Макиавелли в творчестве А.С. Пушкина и его литературно-политической полемике с А. Мицкевичем. Дело в том, что параллельно с «Медным всадником» Пушкин писал еще одну поэму – «Анджело», начатую предположительно в феврале 1833 г. и законченную в Болдино 27 октября 1833 г..[950] Речь идет о тексте, начатом сначала как перевод шекспировской пьесы «Measure for measure» («Мера за меру»), однако вскоре Пушкин вступил на путь свободной импровизации, вернув действие из Австрии в Италию (сам Шекспир заимствовал сюжет