Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

праздновали победу. Граф Бенкендорф в те месяцы получил высшую награду империи – орден Андрея Первозванного, а Голицын junior – генеральский чин действительного статского советника. Работы у него при Николае Павловиче будет еще много и свою карьеру этот, по словам Герцена, «отборнейший из инквизиторов» закончит действительным тайным советником.

…Вот так, почти 180 лет назад, в «нашем доме», особняке Голицыных на Волхонке, произошла своего рода схватка: схватка убеждений и характеров.

Приоритет личной чести и личного достоинства, верности дружбе Александр Иванович Герцен пронес через всю жизнь. Строго говоря, это всегда и было стержнем его политических взглядов. Взгляды менялись – нравственный стержень оставался.

Любопытна и логика его оппонентов. Отставим в сторону мнения служак Шубинского и Цынского, старавшихся раздуть дело. Остановимся на «более умеренной» позиции хозяина этого дома, князя Сергея Голицына, в конце жизни дослужившегося до высшего чина империи – действительного тайного советника 1-го класса. Вот буквальные слова председателя Следственной комиссии: «Хотя по образу мыслей Огарева и Герцена суждения их, не имеющие еще существенно никаких вредных последствий в прямом значении, не что иное суть, как одни мечты пылкого воображения, возбужденные при незрелости рассудка чтением новейших книг, которыми молодые люди нередко завлекаются в заблуждения, но за всем тем имеют вид умствований непозволительных, как потому, что, укореняясь временем, могут образовать расположение ума, готового к противным порядку предприятиям; так и потому, что означенные в сем разряде лица по способностям и образованию могут обольщать ими других».

Это слова из документа, впервые опубликованного в журнале «Голос минувшего» за июль 1918 г. Публикатор и комментатор документа, известный историк и библиограф Л. К. Ильинский так прокомментировал этот пассаж: «Это мнение председателя следственной комиссии – целая программа правительственного отношения к общественным деятелям: “не вреден, но может быть вреден”».

Повторяю, это написано в июле 1918 г., уже после большевистского переворота. Вряд ли публикатор Ильинский и тем более редактор журнала

С.П. Мельгунов (вскоре высланный из страны) не понимали уже тогда, что реабилитировать Александра Герцена и осудить его врагов и палачей – это вовсе не означает укоренить в России свободу, мораль и право, о чем всегда мечтал Александр Герцен. Под разговоры о «победе над самодержавием» Россия, под новой большевистской властью, лишь заходила тогда на «новый виток» русской несвободы.

И.С. Тургенев как политический мыслитель

(к 200-летию со дня рождения)

Исследование истоков и эволюции политико-философских убеждений человека, тем более человека выдающегося, – дело столь же увлекательное, сколь и рискованное. Особенно, если речь идет не о кабинетном ученом-теоретике или, например, «чистом» политике, а о литераторе, гении образного мышлении и мастере художественного слова. «Технически» не так сложно проследить истоки образованности, начитанности, даже энциклопедичности знаний Ивана Сергеевича Тургенева[953]. Гораздо сложнее понять историю становления душевного склада, мировосприятия Тургенева.

Известный культуролог Г. С. Кнабе заметил однажды, что «признание Тургенева либералом, а его мировоззрения – либеральным образует одно из самых устойчивых клише истории литературы»: «Оно опирается на признания самого писателя, на суждения современников, на традицию литературоведения и сомнений вызывать не может. Сомнения возникают там, где требуется определить содержание такого либерализма» (курсив мой. – А.К)[954].

Для верного понимания особого содержания тургеневского либерализма Кнабе настаивает на учете двоякого понимания самого понятия «либерализм» во времена Тургенева, восходящее к аутентичной латинской этимологии этого слова, связанного с понятием «свободы»: liber — «свободный», и liberalis — «достойный свободного человека». В этом смысле, «либерал» в эпоху Тургенева – это, во-первых, человек, свободный, независимый от диктата власти, а во-вторых, – это личность, свободная, независимая от господствующих идей времени и диктата общественного мнения, от социальных и политических сил, эти идеи воплощающих.

В таком контексте можно согласиться с Кнабе, что Тургенев был либералом не только и, наверное, не столько, в первом, узкополитическом значении, сколько – и главным образом – во втором, глубинном смысле: «Отношение Тургенева к сложившейся универсальной духовной ситуации – всегда разобщенной, конфликтной, ориентированной на выбор – поражает свободой от предвзятых предпочтений. Он чаще всего стремится не выбирать между полюсами конфликта, а понять каждый, стремится исходить из противостояния, обнаруженного в жизни, а не подчинять ее односторонне понятой ценности – той, которая представляется говорящему более высокой»[955]. Но как сформировался этот своеобразный, не корпоративно-партийный, а глубоко личностный и нравственно окрашенный либерализм Тургенева?

Прежде всего, стоит подчеркнуть, что Иван Сергеевич Тургенев был не просто литератором (этот образ в обыденном сознании сложился под влиянием школьного курса, однобоко ориентированного и, в отношении Тургенева, политически выхолощенного), а выдающимся интеллектуалом с глубоким университетским образованием. Летом 1836 г. он окончил философский факультет Санкт-Петербургского университета по 1-му (словесному) отделению со степенью «действительного студента», а в январе 1837 г. успешно защитил выпускную работу на латинском языке «Об эпиграмме Гомера». В 1838–1839 гг. Тургенев продолжил занятия греческой и римской античностью в Берлинском университете, у таких европейских светил, как профессор древнегреческого языка и литературы Philipp August Bockh и профессор латыни и латинской литературы, академик Karl Gottlob Zumpt. Один из биографов Тургенева, литератор Борис Зайцев, писал об этом периоде жизни своего героя: «Берлинский университет дал ему знание древних языков – он всю жизнь свободно читал классиков»[956]. Так оно и было: в свой последний приезд в Россию в 1881 г. шестидесятитрехлетний Тургенев, по свидетельству его друга, Якова Полонского, «латинские книги читал еще легко и свободно»[957].

…В истории «эволюции души» каждого человека всегда можно обнаружить вехи, которые обозначают последовательность соприкосновений и сопереживаний с другими людьми, – людьми прошлого, даже отдаленного, и людьми настоящего, твоими современниками. В богатом семейном предании древнего рода Тургеневых, происходившего от татарского мурзы Тургена, приехавшего в 1440 г. из Орды на службу к московскому великому князю Василию Васильевичу, И. С. Тургенев особенно выделял две фигуры. В 1606 г. дворянин Петр Никитич Тургенев бесстрашно обличил в Кремле самозванца Лжедмитрия, за что был пытан и казнен отсечением головы на Лобном месте Красной площади. Другой Тургенев – Тимофей Васильевич, воевода в Царицыне, был зверски убит в 1670 г. в присутствии самого Стеньки Разина: его схватили, надели на шею веревку, привели на крутой берег Волги, прокололи копьем и утопили. Личное самостояние человека, опирающееся на внутреннюю силу, гордость и честь перед лицом как сильных мира сего, так и непросвещенной черни, – вот что выделял Иван Тургенев в обеих этих историях из жизни своих предков.

Что касается «современников», то в процессе своего нравственного становления сам Тургенев отмечал, прежде всего, влияние двух людей – Тимофея Николаевича Грановского и Николая