Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

это происходит… потому, что государь, целиком полагающийся на удачу, гибнет из-за ее переменчивости. Я полагаю также, что успех сопутствует тому, кто соразмеряет свой образ действий с обстоятельствами момента; не везет же тому, кто не умеет идти в ногу со временем»[937].

Что же за тип «государя» может противостоять фортуне? Об этом Макиавелли говорит в 18-й главе, где содержится известное определение истинного «государя», как персонажа двойной природы, – человеческой и животной одновременно. Поскольку «можно вести борьбу двумя способами: опираясь на закон или с помощью насилия» (при этом «первый способ применяется людьми, а второй – дикими животными»), то, делает вывод Макиавелли, «государь должен уметь подражать и зверю, и человеку»[938].

Хорошо известно, что, согласно Макиавелли, из всех зверей Государь должен уподобиться главным образом двум – льву и лисе: «Лев не защищен от капканов, а лиса – от волков. Следовательно, нужно быть лисой, чтобы избежать ловушек, и львом, чтобы напугать волков»[939]. Однако немногие помнят буквально соседнее место из 18-й главы, где прямо после слов «государь должен уметь подражать и зверю, и человеку» Макиавелли пишет следующее: «Этот совет в иносказании давали государям древние писатели, которые сообщают, что Ахилл и многие другие из старинных властителей были отданы на выучку кентавру Хирону, который должен был их растить и воспитывать. А иметь наставником полузверя и получеловека означает для государя не что иное, как необходимость пользоваться природой и того, и другого, ибо с помощью одной из них долго не продержаться»[940].

Но ведь у Пушкина «Медный всадник» – это и есть Кентавр, «получеловек – полуживотное». «Медный всадник», разумеется, – это вовсе не царь Петр на коне; это новая сущность: Государь-Кентавр. И, разумеется, именно к нему, как к философскому образу, а не к просто к лошади под всадником обращены слова Пушкина:

Куда ты скачешь, гордый конь, И где опустишь ты копыта?

И заметим, сразу же, в следующей же строке, у Пушкина фигурирует «Судьба»:

О, мощный властелин судьбы!

Не так ли ты над самой бездной

На высоте, уздой железной

Россию поднял на дыбы?[941]

Итак, главная идея Макиавелли в «Государе» – абсолютно прозрачна. Судьба, фортуна – это проявления первичного хаоса. Государь же – воплощение Цивилизации, этот Хаос обуздывающий. Об этом же – у Пушкина. Наводнение у него – выплеск «варварской стихии»:

Нева вздувалась и ревела,

Котлом клокоча и клубясь,

И вдруг, как зверь остервенясь,

На город кинулась…

или:

Осада! приступ! злые волны,

Как воры, лезут в окна…

«Медный всадник» Пушкина – это воплощение истинного «Государя», Петра Великого, в свое время победившего фортуну и выстроившего каменную крепость на диких финских болотах, а теперь снова побеждающего наводнение, этот новый выплеск злой «фортуны» и «варварства»:

Красуйся, град Петров, и стой

Неколебимо как Россия,

Да умирится же с тобой

И побеждённая стихия;

Вражду и плен старинный свой

Пусть волны финские забудут

И тщетной злобою не будут

Тревожить вечный сон Петра!

Полагаю, что ближе всего к разгадке философского смысла «Медного всадника» подошел Г.П. Федотов. Еще в раннеэмигрантской статье «Три столицы» (1926) автор предпринял попытку взглянуть на весь петербургский период через призму многозначности образа «Медного всадника», как его нам представили Пушкин и Этьен Фальконе. По мнению Федотова, «Медный всадник» – это образ борьбы Империи с порожденной ею культурой и ее конечным воплощением – Революцией: «Это борьба отца с сыном и нетрудно узнать фамильные черты: тот же дух системы, “утопии”, “беспощадная последовательность”, “западничество”, отрыв от матери-земли»[942].

Тему пушкинского отношения к Империи, с одной стороны, и к русскому хаосу, с другой, кратко затронутую Федотовым в «Трех столицах», он развил спустя десятилетие, в год столетия гибели Пушкина, в статье «Певец Империи и свободы», напечатанной в парижских «Современных записках» в 1937 г. На мой взгляд, эта статья (хотя Макиавелли в ней опять-таки прямо не упоминается) свидетельствует о полном понимании Федотовым «макиавеллиевского» контекста «Медного всадника». Это ясно видно хотя бы из слов: «В “Медном Всаднике” не два действующих лица, как часто утверждали, давая им символическое значение: Петр и Евгений, государство и личность. Из-за них явственно встает образ третьей, безликой силы: это стихия разбушевавшейся Невы, их общий враг, изображению которого посвящена большая часть поэмы. И какое это изображение!»[943]

Для меня очевидно, что в этой статье 1837 г. Федотов фактически утверждает (хотя и не пишет об этом буквально), что Пушкин, во-первых, был абсолютно «внутри» контекста трактата Макиавелли в постановке вопроса о правоте Государя перед лицом стихии, а, во-вторых, не был чужд и самого «макиавеллизма» в разрешении этого вопроса. Читаем у Федотова: «Бесполезно было бы до конца этизировать аполлинический эрос империи, которым живет Пушкин… На бранном поле Аполлону трудно сохранить благородство своей бесстрастной красоты… Бесполезно поэтому видеть в империи Пушкина чистое выражение нравственно-политической воли. Начало правды слишком часто в стихах поэта, как и в жизни государства – отступает перед обаянием торжествующей силы. Обе антипольские оды (“Клеветникам России” и “Бородинская годовщина”) являются ярким воплощением политического аморализма (курсив мой. – А.К)»[944]. Разумеется, на эту оценку «польских» сочинений Пушкина повлияла последовательно «полонофильская» позиция самого Федотова[945].

Настало, видимо, самое время рассмотреть еще одно, принципиальное обстоятельство, позволяющее установить внутреннюю взаимосвязь двух гениальных произведений – трактата Макиавелли «Государь» и написанного более чем через триста лет «Медного всадника». Это – развитие «польской темы» в творчестве Пушкина и его отношения с польским поэтом Адамом Мицкевичем.

Установлено, что среди книг, взятых с собой Пушкиным летом 1833 г. в поездку в Оренбург и Казань, было и четырехтомное польское издание произведений Мицкевича (запрещенных в России), незадолго до этого привезенное Пушкину из Европы С.А. Соболевским, лично встречавшимся с польским поэтом в Риме и Париже. Известны и причины, по которым Пушкин во второй половине 1833 г. был крайне взволнован своими отношениями со старым другом – Мицкевичем[946].

Как известно, во время своего пребывания в России в 1824–1829 гг. Мицкевич неоднократно встречался с Пушкиным в Москве и Санкт-Петербурге и сдружился с ним (поэты были практически ровесниками). Одна их встреча особенно примечательна в контексте нашей темы – она имела место у памятника Петру на Сенатской площади и была позднее описана Мицкевичем в стихотворном отрывке «Памятник Петра Великого» («Pomnik Piotra Wielkiego»), вошедшего в