Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

Сазонов сидел, опустив голову. Никифоров глядел в кружку.

- Ты не думай, мы на вас не в обиде, - подытожил Игнат. - Мы понимаем, что вас на всех не хватает. Только ты мне вот что скажи, сынок, я тебя одно спрошу.

- Спрашивайте, Игнат Семёнович.

- Володька-то правильно делал или неправильно?

Я подумал над этим вопросом дольше, чем над любым вопросом Хальма.

И ответил честно.

- Неправильно делал, Игнат Семёнович.

Дед не обиделся.

- Ну вот, - согласился он. - И я так думаю. А как правильно-то было?

- Правильно было заявку подать и ждать, - отозвался я.

- Пять лет ждать?

Я поглядел на него.

- Может, и пять, - не стал я спорить.

- А сеять что?

Вот тут я и замолчал, потому что ответа на этот вопрос у меня не было ни в сорок седьмом году, ни потом.

Игнат долил мне кипятку.

- Ты не мучайся, сынок. Я не для того спросил, чтоб тебя уесть. Я для того спросил, чтоб ты знал, как оно у нас считается.

Он поглядел в окно, на бурьян и трубы.

- У вас считается: человек погиб. А у нас считается: Володька сто гектаров поднял и на сто первом лёг.

***

Помпу привезли восьмого мая к вечеру.

Ставили её всю ночь: пришлось сколачивать настил, бить сваи из жердей и тянуть напорный рукав через насыпь, потому что сливать воду обратно в низину было бессмысленно.

Запустили в семь утра девятого мая.

Число это я запомнил отдельно, потому что был он тогда уже праздник, второй по счёту, и в Застаринье с утра у клуба играла гармонь.

А мы стояли по колено в воде у бетонного купола и глядели, как уровень падает на сантиметр в десять минут.

Часов в одиннадцать со стороны деревни пришли люди.

Сперва мальчишки, потом бабы, потом сам Игнат с двумя стариками. Встали на насыпи, метрах в семидесяти, как я велел, и стояли.

Гармонь у клуба играть перестала.

Я поглядел на них с настила и понял одну вещь, которую до того не понимал за четыре года работы.

Мы для них не сапёры.

Мы для них - те, кто наконец пришёл.

Три года они писали заявки, три года им отвечали «в плане на будущий год», три года Володька Пацук ходил по полю сам. А сегодня, девятого мая, приехали военные с машиной, поставили помпу и качают воду из дота у переезда.

И вся деревня встала на насыпи и смотрит.

- Товарищ младший лейтенант, а их не отогнать? - окликнул Чумак.

Я поглядел на насыпь.

- Пусть стоят, - распорядился я. - Только проследите, чтобы дальше жердей не шли.

- Так ведь если рванёт... - не согласился он.

- Если рванёт, там семьдесят метров и насыпь, - я снова поглядел на воду. - А отгонять их сегодня нельзя.

- А почему нельзя? - не понял Чумак.

Я подумал, как это объяснить старшему лейтенанту, который родился под Слуцком и войну прошёл от начала до конца.

И объяснил проще некуда.

- Потому что сегодня девятое мая, товарищ старший лейтенант. Пусть поглядят, как работает их заявка.

***

К полудню вода в доте опустилась до колен.

К трём часам - до щиколотки.

И всё это время я стоял у проёма и не заходил внутрь, потому что заходить было нельзя: в затопленном доте после трёх лет под водой могло быть что угодно, начиная с того же заряда с нажимным датчиком, который прекрасно работает и мокрый, если корпус герметичный.

Первым пошёл я.

Дрозд попытался спорить, и я его оборвал, чего за мной обычно не водится.

- Товарищ капитан, вы меня простите. Но там надпись, и если я её собью сапогом, никто мне её обратно не напишет.

Внутри пахло тиной.

Я полз на локтях по бетонному полу, покрытому слоем чёрного ила сантиметра в три, и светил перед собой.

Потолок метр двадцать.

Стены - гладкий серый бетон с раковинами.

Всё, как он сказал.

Я прошёл дот по кругу, вдоль стен, и не нашёл ничего: ни маркировки, ни заряда, ни ниши, ни заплаты.

И только когда развернулся и пошёл обратно, к выходу, увидел.

Надпись была не на стене.

Она была на потолке.

Точнее - на бетонной балке перекрытия, идущей поперёк над входом, с внутренней стороны, там, куда человек не смотрит, потому что человек смотрит перед собой.

Я лёг на спину в ил и посветил вверх.

И вот тут я понял, почему он писал на коленях.

Не потому, что было низко.

Потому, что он лежал на спине, как я сейчас, и писал над собой, вытянув руку.

Уголь на балке сохранился.

Он сохранился потому, что вода до балки не дошла: максимальный уровень был на ладонь ниже, и полоса этого уровня была видна на стенах отчётливо - тёмная граница, за которой бетон был чистый.

Ладонь.

Три года эта надпись держалась на расстоянии ладони от воды.

Я лежал в иле, на спине, под бетонной балкой, и читал.

Первая строка была служебная: номер, дата - 11.3.44, вес, вид заряда. Знакомый почерк, печатные буквы, семёрка с перечёркиванием.

Вторая строка была длинная.

Я прочёл её четыре раза, прежде чем позвать кого-нибудь, и при этом у меня тряслась рука с фонарём, и я её придерживал второй.

В ней было написано по-немецки следующее.

«Заряда здесь нет. Я его снял. Того, кто придёт после меня, зовут -»

И дальше шло имя.

Имя было написано латиницей и русскими буквами одновременно - сперва латиницей, потом, ниже, в скобках, кириллицей, крупно, чтобы не ошиблись.

Кириллическая строка была смазана.

Не смыта водой - смазана рукой. Кто-то провёл по ней ладонью, пока уголь был свежий, и провёл один раз, слева направо.

От неё осталась первая буква и хвост последней.

Латинская строка сохранилась полностью.

Я лежал в иле под балкой и глядел на неё, и мне было уже не холодно и не мокро, и сердце у меня стучало так, что я слышал его в затылке.

Потому что фамилия была русская.

И я её знал.

Не лично. Я знал её так, как знаешь фамилию из документа, который читал давно и не придал значения.

Я закрыл глаза и стал вспоминать, откуда.

И вспомнил через полторы минуты.

Я видел её в сорок четвёртом году, в Гомеле, в списке личного состава, который мне дали