Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

- Три участка, - выговорил он наконец. - Первый - юго-западнее Минска, вдоль шоссе. Второй - Барановичи и к югу. Третий - Пинское направление, но там я был неделю и поставил мало.

- Сколько объектов на все три участка? - уточнил я.

- Двадцать два.

Я записал и подчеркнул.

- Из этих двадцати двух сколько в сорока одном приблизительном?

Хальм открыл глаза.

И вот тут я увидел, как он понимает, что я делаю.

- Из них четырнадцать.

- Уже лучше, - я подвинул к себе чистый лист. - Теперь третий вопрос, и он главный. На чём вы писали?

- Я не понял вашего вопроса, - признал он.

- На какой поверхности, - пояснил я. - Вы говорите: я помню стену. Какая стена? Кирпич, бетон, штукатурка, бревно?

Хальм замер.

И я по лицу увидел, что попал.

- Бетон, - выговорил он. - Гладкий бетон, серый, с раковинами. Я помню, что уголь шёл плохо и я дважды его обламывал.

Я записал.

- Отлично. Из четырнадцати сколько с бетонными стенами?

Он стал перебирать в памяти, шевеля губами, и я видел, как он проходит их одну за другой.

- Шесть, - подытожил он. - Может быть, семь. Один я не помню по материалу.

Четырнадцать стало семью.

- Хальм, четвёртый вопрос. Надпись была высоко или низко?

- Она была на уровне глаз, - отозвался он.

- Ваших глаз или глаз человека, который войдёт?

Он поглядел на меня.

И снял очки.

- Товарищ младший лейтенант, это очень хороший вопрос, - признал он. - Я писал стоя на коленях.

- Почему на коленях? - не понял я.

- Потому что там было низко, - он показал ладонью над столом. - Я не мог встать в полный рост.

Я отложил перо.

- Тогда это не подвал.

- Почему это не подвал? - не понял он.

- Потому что в подвале не бывает бетонных стен с раковинами и потолка в метр двадцать, - я пододвинул к нему лист. - А вот в чём бывает?

Хальм поглядел на лист.

И выговорил то, что я уже знал.

- В доте, - отозвался он. - Или в бетонной трубе под насыпью.

Он надел очки.

- Это дот. Я вспомнил. Это был наш дот, оставшийся от сорок первого года, и мы его использовали как готовое укрытие.

Из семи стало два.

Я записал оба, поставил дату и расписался, и Хальм поглядел на эту подпись с таким выражением, какого я у него ещё не видел.

- Товарищ младший лейтенант, мы за час сделали то, чего я не мог сделать два месяца.

- Вы это могли, - не согласился я. - Вы просто спрашивали себя «где», а спрашивать надо было «на чём».

Он покивал.

- Это у вас метод.

- Это метод, - подтвердил я. - Он не мой, я его тоже у кого-то взял.

***

В общежитие я вернулся в десятом часу.

Дорохов уже спал, и я не стал зажигать лампу - сел к окну, к свету с улицы, и достал тетрадь.

Ту самую, в клеёнчатом переплёте, с загнутым углом.

Я открыл её на странице, где были срисованы четыре надписи, и долго глядел на четвёртую, прочерченную гвоздём по штукатурке цоколя водонапорной башни в Клинцах, в декабре сорок третьего года.

Тогда я решил, что это Хальм.

Четыре года я считал, что это Хальм, и по этой надписи я в сорок четвёртом вычислил три объекта, и все три оказались верны.

А сегодня выяснилось, что писал её человек, который сейчас ездит по Смоленщине в пиджаке и сапогах и спрашивает у старых сапёров, что было написано на стенах.

Я перевернул страницу и стал писать письмо Панкратову.

Написал, что доехал, что на работе всё по-прежнему, что очки лежат у меня в кармане и что я его просьбу помню.

А про то, что человека, поставившего водокачку под Ковелем, я нашёл ещё в феврале, писать не стал.

Потому что я обещал поглядеть ему в глаза и написать, что поглядел.

А я глядел ему в глаза восьмой час подряд, шесть дней в неделю, второй месяц - и ничего от этого не менялось ни у меня, ни у него, ни у капитана Северцева, которого собирали двое суток и собрали не всего.

Я дописал письмо, заклеил и положил на подоконник, чтобы утром бросить в ящик на вокзале.

А потом сел и составил на отдельном листе то, что должно было уйти Крутову.

Получилось шесть пунктов.

Первый: в декабре сорок третьего года на юге Брянской области работал человек, писавший надписи по методу Хальма, но гвоздём и по штукатурке.

Второй: этот человек к Хальму в тот момент отношения не имел и попал к нему только в конце января сорок четвёртого, по приказу из Бреслау.

Третий: следовательно, он читал надписи Хальма до того, как с ним познакомился, - то есть кто-то давал ему доступ к чужим объектам.

Четвёртый: в феврале или марте сорок четвёртого Хальм оставил на стене дота его фамилию.

Пятый: объектов, подходящих под описание, два, оба в районе Барановичей.

Шестой я писал дольше всех пяти вместе.

«Считаю необходимым выезд группы на оба объекта с моим участием. Предполагаю, что объект, на котором сделана запись, не разминирован, поскольку в списках управления за 1944–1946 гг. не значится».

Я перечитал шестой пункт и приписал ещё одну строку, уже совсем от себя.

«Запись выполнена углём на бетоне. Пролежала три года. Читать её надо сейчас».

Сложил лист вчетверо и убрал в нагрудный карман, к очкам.

За окном по Советской прошла полуторка, и фары на секунду выхватили стену дома напротив - ободранную, с остатками довоенной вывески.

На этой стене тоже что-то было написано мелом в сорок четвёртом, и надпись почти сошла, и разобрать можно было одно слово: «проверено».

Я поглядел на него и лёг спать.

Глава 6

Разрешение на выезд Крутов провёл за девять дней, и это был, насколько я понимаю, рекорд.

Он вызвал меня двадцать девятого апреля и положил на стол два листа.

- Пётр Андреевич, читайте и запоминайте, потому что с собой вы их не возьмёте.

Я прочёл.

Первый лист был предписание за подписью Астахова: выезд инженерной группы в Барановичский район с шестого по двадцатое мая, задача - обследование двух объектов