Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

Чувствовала ли Катя себя виноватой? Ведь человек ей излился, доверился, а она не может это впустить в себя. Нет, Кате было комфортно, потому что никакой связи с этой женщиной она не успела сформировать. Она постепенно привыкла, что где-то фоном кто-то рассказывает ей о своей жизни и она, Катя, к этому не имеет отношения, – она будто сидит в плетеном дачном кресле и слушает рокочущее, слипшееся в зудящее звуковое покрывало пение птиц где-то за садом, за горизонтом, и даже если один из птичьих голосов чересчур назойливо повторяется, как спотыкающийся узор в рябящей пьяноватой ткани, это не значит, что это происходит в Катиной жизни.

Потом ей стало неловко ей отвечать – это выглядело нечестно. Если не отвечать совсем, получается, что коммуникации просто нет. Если отвечать редко и мало, получится несправедливо, неравномерный коммуникационный вклад, и собеседница резонно могла обидеться или возмутиться.

Похожим образом в этом фоновом птичьем гомоне возникло еще трое безответных многословных собеседников – все мужчины. Кто был раньше, кто позже – не разберешь. Но все развивалось как-то одинаково.

Вначале это было сообщение о том, что нашел и прочитал «Некоторые вещи». Как и где нашел и прочитал, Катя уже не помнила, она скользила вниманием как бы поверх этих сообщений и мигом забывала все, во что не хотела глубоко вовлекаться, – она была достаточно глубоко изранена собственными историями трогательных искренних окололитературных переписок, превращающихся в отношения, в тихие мистические встречи под липами в старой церкви, огненные поцелуи под водой в полночь, мучительное сожительство, полное как бы предчувствия ада, – и сам ад, неминуемо начинавшийся с обнаружения таких же литературных, налитых кровью, как хрустальные яблоки, переписок с уже другими, более легкими, ажурными, босоногими и только-только научившимися переносить себя понемножку в текст, по горсточке, по щепоточке.

После эпифанического «нашел и прочитал» обычно шло несколько глубоко личных историй – про пригородные электрички, падающие столбы-фонари, взрывы за гаражами, притворяющегося мертвым чужого дедушку, накренившийся самолет и ожидание глухого удара в дверь, которую проще выломать, чем постучать в нее.

Катя на такие истории немножко отвечала, потому что ей было неловко не ответить, – обычно, если мужчине не отвечать, он начинает хамить, ругаться, возмущаться, хуле ты не отвечаешь, я вот тебе столько всего написал уже. Трудно заставить себя молчать, когда ты хочешь не столько молчать, сколько вообще не находиться в ситуации, где надо решать, молчать или нет.

Потом мужчины Кате рассказывали, традиционно, всю свою жизнь. Жизни этих мужчин были как у персонажей из той самой книги Ханьи Янагихары, только еще кошмарнее. Катя вначале отвечала им из ужаса, потом из вежливости, а потом переставала реагировать, потому что забывала о том, что это живые люди, – во всяком случае, ее мозг себя так вел, проматывая сообщения от них как спам. Почему-то Катя не могла и помыслить всех этих персонажей как живых. Вопрос: почему она решила в итоге, что именно она – нейросеть, а не эти собеседники? Ответ будет позже, решила Катя. Должна же быть какая-то интрига, чтобы читатель не соскочил с крючка. Ой, да тут-то и крючка никакого не было. Читателя давно нет. Перечисляй собеседников, Катя, пока все свалили.

Один из ее неживых собеседников был сентиментальный русский откуда-то из-под Мурманска: то ли Снежногорск, то ли Североморск. Он уехал в Норвегию (или даже пешком туда ушел), оттуда – в Индию, потом – в Таиланд и последнее время писал ей уже оттуда, хотя в процессе миграции тоже сообщал о каждом своем шаге, настаивая на том, что, если с ним что-нибудь случится, Катя должна написать о нем книгу, но только очень хорошую, чтобы она стала популярной и всюду продавалась, и тогда книгу прочитают его родители и всё поймут, а также прочитает его бывшая жена и покончит с собой, это было бы классно, если бы она покончила с собой, а дочку-то кто воспитает, вот вопрос, но, может, родители тогда и воспитают.

– Я не пишу книги, – сказала Катя. – Я комиксы рисую. И мало. Вот только один вышел книжкой пока.

– Все твои книги – они и так как будто про меня, понимаешь? – ответил русский из Таиланда. – Ты только, Катюш, не останавливайся, если поймешь, что реально придется про меня написать. Тяжело будет, я знаю, Катюш. Вот тогда-то грибочки волшебные и пригодятся. Грибы-грибочки. Поверь мне, все откроется сразу.

Катя ненавидела, когда мужчины обращались к ней «Катюш», а также советовали ей поесть всяких опасных для психики веществ. Таких мужчин в ее жизни было так много, что она со временем поняла, что дело не в ней, просто в постсоветских странах в целом клинически много таких мужчин. Видимо, выпустили бракованную партию в конце 70-х. Бывает.

Еще один мужчина-собеседник тоже родился где-то на закате 70-х и наверняка тоже называл бы ее Катюш, если бы родился в одной из постсоветских стран, но это был американец. Американский паспорт не помог ему стать на твердую ногу: он недавно уехал к родителям во Флориду, а до этого был айтишник, жил в Сан-Матео, но экс-жена отсудила дом и все в нем, а также детей, поэтому теперь вся его зарплата должна была уходить на содержание этих самых детей; в связи с этим пришлось бросить работу и объявить себя банкротом, тогда можно было не платить. Родители были не в восторге от всего этого, тем более что они были давным-давно разведены и почти не общались – просто жили вместе, потому что в свое время так и не смогли решить вопрос с домом. Зато вот экс-жена экс-айтишника отлично решила вопрос, тварь. Экс-айтишник много пил, много матерился, использовал туда-сюда и как попало кучу бессмысленных псевдорусских слов, чтобы впечатлить Катю (razbluito, prosit, kak nastravie?), жаловался на жену и всех остальных женщин всех рас и возрастов, которые в разное время и в разных городах дружно и слаженно участвовали, будто сговорившись, в целенаправленном и окончательном разрушении его жизни. Больше всего его бесило то, во что превратилась его жизнь, то обстоятельство, что он как бы стал бездомным: я бездомный, я как эти грязные люди на улицах, повторял он, я от них ничем не отличаюсь, у меня даже адреса нет, рисоварка сломалась, я спросил у матери – как приготовить рис в кастрюле с водой, а она мне говорит: ты расист, это тебя отец расистом воспитал, прикинь, да? Нарратив у него тоже прыгал туда-сюда – как у давних, привыкших к себе алкоголиков.