Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

Я думал про то, что мне двадцать два года по документам и тридцать семь по совести, что война кончилась год назад и что я третий год делаю одно и то же - учу людей не спешить.

И что это, судя по всему, и есть моя работа до конца жизни.

***

В Орле меня ждал Ткаченко.

Он приехал восемнадцатого апреля, нашёл районный совет и просидел в конторе полдня, дожидаясь меня.

Я вошёл и не узнал его.

Он был в гражданском - в пиджаке с чужого плеча и в сапогах, и от этого выглядел меньше и старше.

- Товарищ младший лейтенант.

- Ткаченко, ты?

Мы постояли.

Потом он вдруг шагнул и обнял меня, и это было единственное объятие за все мои две войны, и я его не ждал совершенно.

- Ты как меня нашёл?

- Через область, - ответил он. - Я в Тамбов ездил, потом в Воронеж, потом мне сказали, что вы в Орле.

Он сел на табурет и полез за пазуху.

Вытащил тетрадь.

Ту самую - журнал учебного поля, который он вёл на левом берегу Днепра и который увёз в вещмешке, когда бригада снялась.

Она была обёрнута в клеёнку и перевязана шпагатом.

- Вот, - придвинул он тетрадь. - Довёз.

Я взял и раскрыл.

Записи шли с сентября сорок третьего по июнь сорок четвёртого: даты, подразделения, фамилии, время прохождения, отметки. Почерк у Ткаченко был кривой, но одинаковый на всех страницах.

Последняя запись стояла двадцать третьего июня сорок четвёртого.

И под ней - черта и цифра, подведённая, как я велел.

Тысяча восемьсот сорок семь.

- Ткаченко, а ты чего с ним два года таскался?

Он поглядел на меня.

- Дык вы велели не выбрасывать, - пожал он плечами.

Я сидел с этой тетрадью в руках.

- И всё?

- И всё, - ответил он. - Вы сказали, что он мне понадобится. Я и возил.

Он потоптался.

- Товарищ младший лейтенант, а она понадобится?

Я поглядел на этого двадцатичетырёхлетнего человека, который четыре года воевал, потом год мыкался по области с тетрадкой и не нашёл, кому её показать.

- Ткаченко, - произнес я. - У меня в группе пятьдесят один человек и один инструктор.

Он поднял голову.

- Я тебя не могу взять на ставку, потому что ставки нет. Я тебе не могу дать жалованья, потому что его нет тоже.

- А что можете?

- Могу дать угол, паёк и работу, - честно ответил я. - И через год, может быть, выбить тебе штатную единицу.

Он молчал.

- Ткаченко, я тебе честно скажу: это скверное предложение.

- Знаю, что скверное.

- Ты в МТС трактористом получишь больше.

- И это знаю, - повторил он.

Он поглядел на свою тетрадь у меня в руках.

- Товарищ младший лейтенант, а сколько мы через поле провели?

- Тысячу восемьсот сорок семь.

- Вот, - кивнул он. - А в МТС я за год двести гектаров вспашу.

Он поднялся.

- Куда идти-то? - спросил он.

Он проработал со мной одиннадцать лет.

***

К пятьдесят седьмому году, когда он ушёл на другую работу - уже с образованием, полученным заочно, и уже начальником, - через его руки прошло, по нашим спискам, около четырёх тысяч человек.

Тетрадь эту он мне отдал в сорок шестом, и я её храню до сих пор.

Двадцатого мая сорок шестого я получил письмо, которое всё переменило.

Пришло оно из Москвы, из Центрального совета Осоавиахима, и было написано на бланке.

«Тов. Ковалёву П. Н.

По поручению Центрального совета сообщаю, что при разработке инструкции по подготовке общественных инструкторов будут использованы материалы, представленные Вами через областной совет.

Одновременно сообщаю, что решением от 14 мая с. г. Вы включены в состав рабочей группы по подготовке указанной инструкции.

Прибыть в Москву к 1 июня.

Срок работы группы - четыре месяца.

Приложение: список членов группы на 1 листе».

Список я прочитал последним.

Семь фамилий.

Первая - председатель, генерал-майор инженерных войск, которого я не знал.

Вторая - полковник, тоже незнакомый.

Третья - Гольцман И. С., кандидат технических наук, Ленинградский институт.

Четвёртая - Астахов В. П., полковник.

Я сидел с этим списком в руках минут пять.

Гольцман демобилизовался в сентябре сорок пятого и уехал в свой институт, и с тех пор я получил от него два письма, оба про то, что мне надо учиться.

Астахов служил где-то на юге и писал раз в квартал.

И вот их обоих собрали в одну группу, и в этой же группе стоял я - младший лейтенант, инструктор районного совета Осоавиахима, двадцати двух лет.

Пятой фамилией шла женщина.

«Гринько М. С., Черниговский областной совет Осоавиахима».

Мария Степановна.

Счетовод из колхоза, которую прислали ко мне на восьмой поток в марте сорок пятого, которая спросила про то, как понять, что уже всё нашёл, и которая записала печатными буквами на клочке бумаги слова Верещака про слово «чисто».

Она мне писала каждую весну.

В последнем письме, за апрель сорок шестого, она сообщала, что в их районе за зиму сняли четыреста с чем-то штук и что подорвался один человек.

Шестую и седьмую фамилии я не знал.

***

В Москву я приехал тридцать первого мая.

Работали мы в здании на Тверской, в двух комнатах, четыре месяца, и это было самое странное время в обеих моих жизнях.

Потому что за одним столом сидели генерал-майор инженерных войск, кандидат наук, полковник, счетовод из Черниговской области и я.

И спорили мы как равные, потому что предмет спора никому из нас не давал преимущества по званию.

Гольцман, увидев меня в первый день, поглядел поверх очков.

- Ковалёв, учитесь? - окликнул он.

- Нет, товарищ капитан.

- Я не капитан, я теперь гражданский, - поправил он. - И почему не учитесь?

- Некогда, Илья Самойлович.

- Ага, - хмыкнул он. - Некогда.

Он больше в тот день ничего не сказал.

А через две недели принёс мне справочник для поступающих в институт и положил на стол без единого слова.

***

Астахов приехал третьего июня.

Он вошёл, оглядел комнату, увидел меня и подошёл первым.

- Ковалёв. Тетрадь при вас?

Я в тот момент понял, что за три года он ни разу не поздоровался со мной иначе.

- При мне, товарищ полковник. Все три.

- Три уже?

- Три тетради,