Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

встать и уйти в любую минуту, и я не мог им ничего сделать.

Первое занятие я провёл так, как проводил на курсах.

Через сорок минут я поглядел в зал и увидел, что трое спят, четверо шепчутся, а один из подростков вышел покурить и не вернулся.

Я остановился на середине фразы.

И вот тут случилось то, за что я потом благодарил судьбу.

Поднялся Никита Фомич.

Он поднялся, опираясь на свои две палки, и сказал громко, на весь барак:

- Товарищ младший лейтенант, а вы не так рассказываете, - заявил он.

Я поглядел на него.

- А как надо, Никита Фомич?

- А вы им про Митрохину расскажите, - посоветовал он. - Про нашу.

В бараке стало тихо.

Я отложил свои листы.

И рассказал.

Про восемнадцатое декабря сорок третьего, про погреб, про разбитую ступеньку, которую женщина обходила четыре раза, про то, что мы вскрывали этот погреб шесть часов, и про то, что мы там нашли третьим.

Рассказывал я минут двадцать.

Когда кончил, спали ноль человек.

- Товарищ младший лейтенант, - подала голос одна из учительниц. - А эта Митрохина жива?

- Жива, - подтвердил я. - Без ноги, но жива.

- А где она?

Я поглядел на Никиту Фомича.

- В Гнилицах, - отозвался он. - Живёт. Ходит с костылём.

Женщина помолчала.

- А можно её сюда привезти?

Вот на этом вопросе я и понял, чего мне не хватало все три месяца.

***

Дарью Семёновну Митрохину привезли в феврале.

Привезли на подводе, в мороз, и она сидела в бараке на табурете, в платке и в чужом полушубке, и ей было сорок два года, и выглядела она на все шестьдесят.

Я попросил её рассказать.

Она рассказывала минут десять, сбивчиво, не глядя на слушателей.

Про то, что картошка была спрятана в яме с осени сорок второго и что она её берегла два года. Про то, что вернулись в ноябре и жить было нечем. Про то, как первый раз спускалась и обходила ступеньку.

- Я четыре раза сходила, - выговорила она. - И на пятый.

Она замолчала.

- А почему обходили? - спросил кто-то из подростков.

Она поглядела на него.

- Дык она битая. Я на битую не вставала, боялась, обвалится.

- А вы её раньше видали целой?

- Видала, - она подумала. - Она до войны целая была.

- А когда разбилась?

Дарья Семёновна долго молчала.

- Не знаю, - выговорила она. - Мы ж полтора года в лесу.

И вот тут поднялась та самая учительница.

- Дарья Семёновна, а вы бы сейчас, зная всё, полезли?

Женщина поглядела на неё.

И ответила то, чего не ожидал никто, включая меня.

- Полезла бы, - не отступила она.

По бараку прошло движение.

- Дык как же... - не выдержал кто-то.

- А так, - она поправила платок. - У меня двое ребят было. Мы с ноября не ели ничего, кроме мёрзлой свёклы.

Она поглядела на нас.

- Мне сапёров ждать надо было, - договорила она. - А я не могла ждать.

***

Она уехала в тот же день.

А я в тот вечер переписал начало своей программы.

Раньше первым занятием у меня шло «признаки минирования».

Теперь первым занятием стало другое, и я назвал его так, как оно было: «Почему человек всё равно полезет и что с этим делать».

В феврале мне впервые попался его почерк на мирной земле.

Заявка пришла из деревни в тридцати верстах: мост через ручей, деревянный, на трёх опорах, по которому ходили в соседнее село и возили сено.

Мост стоял с сорок первого года и был цел.

Немцы его не взорвали при отходе - вот с этого меня и насторожило, потому что мосты они рвали всегда, даже такие.

Поехали втроём: я, Ерёменко и один из подростков.

Мост мы смотрели два дня.

И на второй, в средней опоре, под водой, я нащупал гнездо.

Пустое.

Заряд из него был вынут - вынут аккуратно, без спешки, и гнездо после этого заложено куском доски, притёртой заподлицо.

Я сидел на берегу и минут двадцать соображал.

Потому что тут было две возможности, и обе неприятные.

Либо мост уже разминировали до нас - и тогда где акт, и почему в районе про это ничего не знают.

Либо заряд вынули сами немцы.

- Товарищ младший лейтенант, - окликнул Ерёменко. - А чего вы сидите?

- Думаю пока.

- А чего думать? Пусто ж.

- Вот это меня и беспокоит.

Я поднялся и пошёл в деревню.

Разговаривал я до вечера, обошёл девять дворов, и на восьмом мне рассказали то, что я хотел услышать.

Рассказала старуха, восьмидесяти лет, которая всю оккупацию прожила тут и никуда не уходила.

- Дык был у нас случай, сынок, - ответила она. - В сорок третьем, осенью.

- Какой такой случай?

- Приехали двое. На машине. Немцы, но не наши, не те, что стояли.

Она поправила платок.

- Наши-то немцы их боялись, я видала. Комендант перед ними бегал.

- И что они там делали?

- Дык на мосту чего-то возились, - она подумала. - Три дня. А потом уехали.

- А мост не взорвали?

- Не взорвали, - подтвердила она. - Мы уж думали - взорвут, когда уходить станут. А они через месяц ушли и не тронули.

Я стоял и слушал.

- Бабушка, а те двое - они какие были?

- Дык немцы и немцы, - она пожала плечами. - Один постарше, худой, в очках. Второй молодой совсем.

Я поглядел на неё.

- Прямо в очках?

- В очках, - подтвердила она. - Он всё время что-то писал. Сядет на бревно и пишет.

Я вернулся к мосту в темноте и просидел там до полуночи.

Заряд был поставлен осенью сорок третьего и вынут неизвестно когда.

А мост не взорвали ни при отходе, ни после.

И объяснение у меня было ровно одно, и оно мне не нравилось: заряд поставили не на подрыв моста.

Его поставили и оставили, а потом вынули - потому что он оказался не нужен.

Или потому, что перенесли в другое место.

Я записал этот случай в тетрадь и в графе «основание» вывел: «осмотрено лично, показания жителей д. Н., февраль 1946».

И приписал ниже:

«Он был тут осенью 1943. Через месяц после Орла.

Двое: старший в очках, младший.