Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

встретили молча.

Не враждебно - именно молча, и это было хуже.

Мать Соломина, женщина лет сорока, вышла ко мне на крыльцо и минуты две глядела, ничего не говоря.

- Вы его учили? - выговорила она наконец.

- Я учил.

Она стояла.

- И чему научили?

Я стоял перед ней и не мог ответить.

Потому что научил я его правильно.

Всё, что делал Витька Соломин на том поле, было сделано по моей методике и сделано хорошо - я это понял, когда мне пересказали.

А погиб он потому, что показывал.

- Я его научил работать, - выговорил я наконец. - И не научил тому, что нельзя показывать.

Она поглядела на меня.

- Дык он мальчишка, - обронила она. - Ему шестнадцать было. Как же не показать.

Она повернулась и ушла в дом.

Я стоял на её крыльце ещё минут пять, а потом поехал обратно.

И в дороге, в кузове полуторки, на морозе, впервые за три года достал первую тетрадь - ту, где шло «чего делать нельзя» и где был список фамилий.

Список за войну не менялся с сорок четвёртого.

Ерохин. Шатохин. Гладышев. Кузьмин.

Я вписал пятую строчку.

«Соломин Виктор, 17 лет. 23 марта 1946».

И против неё, в графе, где я писал, чему научила меня эта смерть, вывел то, о чём не думал ни разу за две войны:

«Тот, кого ты научил, будет показывать другим.

Всегда. Это неизбежно, и запретить нельзя.

Значит, учить надо не только работать, но и тому, как показывать. Иначе твоя наука убьёт тех, кого ты не учил».

***

Двадцать шестого марта я собрал группу.

Пришли все двадцать один, включая тех, кто мог не прийти.

Я стоял перед ними в холодном бараке и понимал, что должен сказать что-то, чего не говорил никогда.

- Двадцать третьего погиб Соломин, - начал я. - Вы знаете.

Молчание.

- Он погиб не от того, что плохо работал. Он работал хорошо, я это проверил.

Я оглядел их.

- Он погиб от того, что показывал двоим, которые не учились.

Кто-то из подростков опустил голову.

- И вот что я вам скажу, - договорил я. - Половина из вас делала то же самое. Показывала знакомым, братьям, соседям.

Тишина стояла такая, что было слышно, как за стеной идёт поезд.

- Я вас за это не виню, - произнес я. - Я сам виноват, потому что не подумал.

Поднялась Полякова.

- Пётр Никифорович, а что нам теперь делать? - не выдержала она.

- Учить их, - отозвался я.

- Кого учить-то?

- Тех, кому вы показываете.

Я поглядел на неё.

- Не показывать, а учить. По-настоящему, как я вас. И приводить сюда.

Она села.

А через минуту поднялся один из подростков - Колька, самый младший, шестнадцати лет.

- Пётр Никифорович, а можно я двоих приведу? - попросил он.

- Приводи, конечно.

- А ежели они не захотят?

- Тогда не показывай им ничего, - отрезал я. - Совсем. Ни одной вещи.

***

Хоронили Витьку Соломина двадцать шестого, в тот же день, когда я собирал группу.

Я на похороны не поехал.

Не потому, что не хотел, а потому, что мать через председателя сельсовета передала, чтоб не приезжал.

Я это принял и потом два года считал, что она была права.

А в сорок восьмом она пришла ко мне сама.

Пришла в Орёл, в контору районного совета, нашла меня и сказала с порога:

- Товарищ Ковалёв, я к вам с просьбой.

Я поднялся.

- Слушаю вас.

- У меня второй растёт, - произнесла она. - Ему пятнадцать.

Она поглядела на меня.

- Возьмите его к себе.

Я стоял и не мог выговорить ни слова.

- Я два года думала, - договорила она. - И надумала так: он всё одно полезет. Витька полез, и этот полезет.

Она поправила платок.

- Так пусть уж учёный лезет.

Я взял его.

Он у меня отработал четыре года, потом уехал учиться в техникум, потом вернулся и работал в области ещё лет пятнадцать.

Про это я, впрочем, забегаю вперёд.

***

К маю сорок шестого моя группа выросла с двадцати двух человек до пятидесяти одного.

Ни одного из этих двадцати девяти новых я не искал и не отбирал.

Их привели.

И вот тогда я в первый раз понял, как эта работа будет устроена на самом деле, и что все мои три тетради, две памятки и одно пособие были только подготовкой.

Потому что научить сто тысяч человек тридцатью инструкторами невозможно.

А научить двадцать два, которые приведут по двое, - можно.

Я в тот вечер сел и посчитал.

Двадцать два человека, каждый приводит двоих за полгода. Через полгода их шестьдесят шесть. Ещё через полгода - двести. Через два года - тысяча восемьсот.

По одному району.

Я перепроверил дважды и потом ещё раз, на другой бумаге, потому что не поверил.

Цифра держалась.

И вот тут я понял то, чего не понимал три года: всё, что я делал с июня сорок третьего, было устроено неправильно.

Я всё это время пытался донести знание сверху вниз.

Написать бумагу, издать её, разослать, расклеить на сельсовете. Одна памятка на двенадцать тысяч сёл, одно пособие на пятьсот районов, тридцать инструкторов на сто тысяч человек.

Сверху вниз оно не идёт.

Оно застревает на клейстере, на выгоревшей бумаге, на председателе, который приклеил лист повыше, чтоб не украли.

А снизу вверх - идёт.

Полякова приводит двух учительниц, потому что у неё в классе четверо калек. Колька приводит приятелей, потому что боится, что они полезут как Витька. Никита Фомич приводит троих из Гнилиц, потому что он там всех знает.

И это работает, потому что каждый из них приводит человека, за которого лично отвечает.

Я в ту ночь исписал одиннадцать страниц.

И к утру у меня было то, что я потом называл про себя правилом двойки и что через шесть лет вошло в инструкцию Осоавиахима почти без изменений.

Оно было простое.

Обученный не считается обученным, покамест не привёл и не подготовил двоих.

Не рассказал, не показал - подготовил, с проверкой на учебном поле в присутствии инструктора.

Тот, кто не привёл никого за год, из списков исключается.

Тот, кто привёл двоих, получает право вести самостоятельные работы.

Я отвёз это в областной совет в июне.

Меня выслушали и не приняли.

Не отвергли - именно