Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

деревням и по мелким предприятиям, без списков и без разнарядок, и разговаривал с людьми.

И постепенно у меня сложилось понимание, кого я, собственно, ищу.

Мне не нужен был крепкий мужчина.

Мне нужен был человек, который умеет не спешить, - а это оказалось совсем другое свойство, и распределено оно было в населении иначе.

К концу третьей недели у меня набралось двадцать два человека.

Вот кто это был.

Семеро подростков шестнадцати-семнадцати лет - из тех, что войну провели тут, под немцем, и уже два года лазали по всему, чему нельзя, из чистого мальчишеского интереса. Этих я брал не потому, что они годились, а потому, что они всё равно полезут, и лучше пусть лезут обученными.

Пятеро женщин от двадцати пяти до сорока. Три из них - учительницы.

Четверо инвалидов войны: двое без кисти, один без глаза, один с негнущейся после ранения ногой.

Трое пожилых, за пятьдесят, из которых один - тот самый Никита Фомич из Гнилиц, приехавший ко мне сам, узнав от кого-то, что я в Орле.

И трое взрослых мужчин, которых мне отдали с предприятий, потому что они были негодны к тяжёлой работе после ранений.

Двадцать два человека, из которых по военным меркам не годился ни один.

С ними я и начал.

Про то, как я их набирал, стоит рассказать подробнее, потому что там были три разговора, которые всё определили.

Первый был с Никитой Фомичом.

Он приехал ко мне в Орёл сам, в начале декабря, на попутной подводе, за сорок вёрст, со своими двумя палками.

Я его увидел в дверях и не сразу узнал.

- Никита Фомич, вы как сюда добрались? - не поверил я.

- Дык доехал, - ответил он и сел, не дожидаясь приглашения. - Мне сказали, вы тут людей набираете.

- Набираю.

- Ну так и берите, - потребовал он.

Я поглядел на него.

Ему было шестьдесят два года, он ходил с двумя палками и не мог наклониться.

- Никита Фомич, вы поймите правильно...

- Понимаю, - не дал он договорить. - Стар и хром. Я не за тем приехал.

Он поставил палки между колен.

- Я, товарищ младший лейтенант, в поле не полезу, куда мне. Я вам другое предлагаю.

- Слушаю.

- Я вам буду говорить, куда лезть, - предложил он. - Я в Гнилицах шестьдесят два года прожил. Я всякий погреб знаю, чей он и когда копан.

Он поглядел на меня.

- Вы приедете в чужую деревню и станете спрашивать. А вам не скажут. Вы военный, вас боятся.

- А вам скажут?

- А мне скажут, - не усомнился он. - Я такой же, как они. Я приду, сяду и три дня посижу. И через день буду знать, чего вам никогда не скажут.

***

Я взял его в тот же день.

И он мне за первые полгода дал больше сведений, чем все заявки в папке председателя.

Второй разговор был с Поляковой.

Она пришла ко мне сама, в конце ноября, узнав про набор от кого-то в школе.

Ей было тридцать четыре года, она преподавала в начальных классах, и она с порога заявила такое, что я не сразу нашёлся.

- Товарищ младший лейтенант, возьмите меня, - потребовала она с порога.

- С какой такой целью? - уточнил я.

- С той, что у меня в классе двадцать шесть человек, - ответила она. - И четверо из них калеки.

Она села.

- Один без пальцев, двое без глаза и один без ступни. Все четверо - от мин. Все четверо - за последние полтора года.

Она поглядела на меня.

- Я им говорю: не трогайте. А они трогают.

- И чего вы хотите? - уточнил я.

- Я хочу понимать, что я им говорю, - отрезала она. - Сейчас я повторяю то, что написано в бумажке на сельсовете. А они меня спрашивают, и я не знаю ответов.

Вот это была самая толковая причина из всех, что я слышал за три недели.

Третий разговор был с Ерёменко.

С ним вышло наоборот: он не приходил, я его нашёл сам, на складе, где он работал приёмщиком после госпиталя.

- Товарищ Ерёменко, я к вам с предложением, - начал я.

Он выслушал и покачал головой.

- Не пойду я, - отказался он.

- Почему не пойдёте?

Он поднял культю.

- Вот почему.

Я поглядел на его руку.

- А чем вы тут работаете?

- Дык принимаю, - он пожал плечами. - Считаю, записываю.

- Одной рукой?

- Одной и работаю.

- И справляетесь?

Он поглядел на меня.

- Товарищ младший лейтенант, вы к чему клоните? - насторожился он.

- К тому, что в погребе работают на четвереньках, - обронил я. - А на четвереньках вторая рука не нужна: она в землю упирается.

Он молчал.

- И к тому, что вы за полтора года на складе привыкли всё пересчитывать по два раза, - договорил я. - Потому что одной рукой иначе собьёшься.

Ерёменко поглядел на свою культю.

- А это тут при чём?

- При том, что у меня половина людей гибнет от того, что не пересчитала.

Он пришёл через два дня.

***

Поле мы строили в декабре, в мороз, на пустыре за железной дорогой.

Строили втроём: я и двое подростков, которые оказались единственными, кто мог таскать землю по восемь часов.

Землю приходилось долбить ломом.

К концу второй недели у нас было то, что я потом называл третьим полем в своей жизни: погреб с разбитой ступенькой, кусок сруба над ямой, изображавшей колодец, и полуразвалившаяся печь, сложенная на глине так, чтоб разбиралась.

Прялки не было. Во всяком случае в самом начале.

Ее, позже, мне отдала одна из учительниц - принесла из дому, свою собственную, и сказала, что всё равно не прядёт.

***

Занятия начались пятнадцатого января сорок шестого года.

И на первом же занятии я понял, что все мои методики никуда не годятся.

Потому что за два года я привык к одной простой вещи, которой не замечал: люди, которых я учил, были обязаны меня слушать.

Курсант обязан. Боец обязан. Даже председатель сельсовета, присланный облисполкомом, обязан - его прислали, с него спросят.

А эти двадцать два человека не были обязаны ничем.

Они пришли сами, вечером, после работы, в холодный барак, где я расставил столы, - и они могли