Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

Ливнами, - ответил я. - Ежели живой.

Я написал Прокудину в тот же вечер.

Написал коротко: жив, служу в Орле, учу людей. И что нужен человек, который умеет класть печь так, чтоб её можно было разобрать и сложить обратно.

Ответ пришёл через три недели.

Он был написан на четырёх страницах, и первые три с половиной Прокудин объяснял мне устройство пода - с чертежом, обстоятельно, как объясняют человеку, который в этом ничего не понимает.

А на четвёртой было вот что.

«Товарищ командир отделения.

Про печь я Вам написал, читайте внимательно, там всё есть.

Теперь про другое. Я живой, вернулся в июле сорок пятого, работаю в артели, кладу печи как и клал.

Тагир Юсупов погиб в сорок четвёртом в Польше, мне писали.

Фрол живой, он в Ливнах, у него теперь трое.

Товарищ командир отделения, я Вам одну вещь скажу и Вы не смейтесь.

Я ту коробку, которую Вы мне отдали в июле сорок третьего в карьере, домой довёз. Она у меня на полке стоит.

Ко мне внуки приходят и спрашивают что это. Я им рассказываю.

Я им рассказываю про то, как я пять дней над кострищем сидел и не понимал, а Вы мне не подсказывали.

Они меня спрашивают: дед, а почему он тебе не подсказал.

А я им отвечаю: потому что подсказанное забывается, а найденное само - нет.

Приезжайте, ежели будете в наших краях. Печь сложу за два дня.

Прокудин Иван Гаврилов».

Я прочитал это письмо дважды и сел писать ответ.

И на первой же строчке остановился, потому что не знал, как к нему обращаться.

«Товарищ командир отделения» - так он написал мне, младшему лейтенанту, через три года.

Он меня так и запомнил: девятнадцатилетним мальчишкой, который в июле сорок третьего гонял его по песчаному карьеру и не подсказывал, где двадцатая.

Я в тот вечер долго сидел над чистым листом.

А потом написал сверху: «Здравствуйте, Иван Гаврилыч».

И дальше - про то, что коробку он довёз правильно, что внукам отвечает правильно и что я за три года так и не придумал ничего лучше того карьера.

И приписал в конце то, что тогда казалось мне шуткой, а через пятнадцать лет оказалось единственным, что я сделал по-настоящему.

«Иван Гаврилыч, а Вы этих внуков ко мне присылайте, когда подрастут.

Мне тут работы лет на тридцать».

***

Про то, что случилось в декабре, я до сих пор рассказываю неохотно.

Двенадцатого декабря сорок шестого года, часов в пять вечера, когда за окном уже стемнело и я собирался домой, в контору районного совета вошёл человек в шинели без знаков различия.

Он снял шапку, отряхнул её о колено и оглядел комнату.

- Здравствуйте, Ковалёв, - окликнул он от порога.

Я его не узнал.

Не сразу - секунды три или четыре я глядел на него и понимал только, что где-то видел, а потом у меня внутри всё оборвалось.

Он был всё такой же гладко выбритый, с аккуратным пробором на левую сторону.

За три года он почти не переменился, только поседел на висках.

- Товарищ старший лейтенант, - выговорил я.

- Уже подполковник, - ответил он. - Но это неважно.

Крутов повесил шинель на гвоздь и сел на табурет напротив.

- Вы, я вижу, не рады мне.

- Я удивлён, товарищ подполковник.

- Ну да, - усмехнулся он одной стороной рта, как усмехался в сорок третьем. - Удивлены.

Он полез в планшет.

И вытащил оттуда папку.

Ту самую - с тесёмками, завязанными на бантик, потёртую по углам, - и положил её на стол между нами.

Я на неё поглядел и почувствовал то, чего не чувствовал ни на Днепре, ни под миномётным огнём.

Три с половиной года.

Три с половиной года я знал, что где-то есть человек, который завёл на меня дело и не смог его закрыть, и что этот человек сказал мне на прощание в Орле: после войны, если мы оба будем живы, я вас, может быть, и спрошу.

Мы оба были живы.

- Крутов, - обронил я. - Спрашивайте.

Он поглядел на меня.

И вдруг положил на папку ладонь - плашмя, всей рукой, как кладут на то, что не собираются открывать.

- Не буду, - отказался он.

Я молчал.

- Ковалёв, я вам сейчас объясню, а вы дослушайте до конца, потому что второй раз я этого не скажу.

- Слушаю вас.

- Я эту папку вёл с июня сорок третьего, - начал он. - В ней сто девять листов. Ваше заявление из Ельца, справка военкомата, характеристика из школы, четыре ваших объяснительных и двадцать восемь донесений разных людей.

Он не убирал ладони.

- Я её возил с собой по трём фронтам. Я её дважды не сдал, когда полагалось сдать в архив. Один раз я за это получил выговор.

- Зачем же возили? - не понял я.

- Затем, что не мог закрыть, - ответил он. - И не мог открыть.

Он помолчал.

- Ковалёв, я за войну проверил около двух тысяч человек. Из них тридцать семь оказались тем, чем не должны были быть. И ни один из этих тридцати семи не был похож на вас.

- А на кого я похож?

- Ни на кого, - покачал он головой. - И вот это самое неудобное.

Он поглядел на меня.

- Я знаю про вас две вещи, которые не сходятся. Первая: вы не Пётр Ковалёв, четыре класса, слабый по арифметике. Это я знал уже в июле сорок третьего.

- А вторая?

- А вторая: за три с половиной года вы не сделали ни одного действия, которое я мог бы вменить.

Он убрал ладонь с папки и откинулся на табурете.

- Ни одного, Ковалёв. Я проверял. Я специально проверял, потому что мне надо было либо доказать, либо перестать.

- И что вы решили?

- Я решил перестать, - обронил он.

Он развязал тесёмки.

Вынул из папки один-единственный лист - верхний, - а остальное сдвинул ко мне.

- Забирайте себе, - велел он.

Я не сразу понял.

- Что забирать, товарищ подполковник?

- Дело, - поглядел он на меня. - Сто восемь листов. Оно не подшито в архив и нигде не числится.

Я сидел и глядел на эту стопку.

- А сто девятый лист?

- А сто девятый останется у меня, - ответил Крутов и