Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

там написано «добро пожаловать в мою жизнь, маленький друг».

откуда-то Манго все-таки появилась в этом приюте – выходит, была у нее какая-то биография. вряд ли приятная, учитывая, сколько ей было лет. сколько всего может пережить собака за 10 лет и никому об этом никогда не рассказать. это несправедливо.

она нажимает «пожаловаться» на его профиль, потому что это несправедливо, а также «притворяется кем-то другим». никто не сможет заменить Манго того человека, с которым она жила эти 10 лет первой своей жизни. хотя почему первой, ясно ведь, что после этого похищения у нее вряд ли начнется третья. скорей, просто закончится вторая. или уже закончилась?

и жестокое обращение с животными, добавляет она, жестокость, графическая жестокость, отправить. и заблокировать, чтобы не видеть больше этих глаз. все-таки у Манго был очень укоряющий взгляд – особенно на той фотографии, где она лежит под столом с такими мелкими кукольными глазками, похожими на маслины или те стеклянные шарики из детства, которые всегда теряла, всегда терялись сами. добро пожаловать в мою жизнь. если у тебя больше нет ничего ценного, тогда мы ее забираем, маленький друг.

ее телефон снова вибрирует, но она сбрасывает звонок, потому что у нее много работы, неужели не понятно, если она не берет трубку весь день, то она очень занята, неужели не понятно.

пожаловаться, пожаловаться, пожаловаться.

обойти все дворы – не такая уж и нереальная задача, понимает она, если ты находишься в мире нереальных задач и являешься такой же нереальной задачей, которую тебе задал кто-то не менее нереальный, чем череда всех этих нереальностей. and nothing to get hungabout. когда твоя истинная работа – сражаться с ложью, разрушать несправедливость, отменять неправду, ты часто сталкиваешься с нереальными вызовами, но что поделать, надо просто делать что делаешь, любое число бумажек на стенах и столбах конечно, всякое число – это просто число, ибо это число человеческое, и число это…

она пощупала стопку бумаг в рюкзаке – не меньше тысячи, наверное, это целая рукопись огромного романа, вот как быстро собирается великий текст из обрывков лжи и неправды, которые, оказывается, физически возможно собрать все в одном месте, если сильно постараться, все достижимо. все и правда достижимо – последние два часа после заката она бродила в сумерках в режиме уробороса уже как авторевизор, довольный инспектор себя самой, заглядывая в каждую подворотню, на каждый столбик, под каждое дерево, – объявлений больше не было, она собрала все, видимо.

ненужное уже давно приложение для глупых утренних пробежек, во время которых не проверяешь никогда телефон (да сколько можно звонить, думает она, я просто поставлю на авиарежим, и вообще не будет проходить звонок – тогда будет понятно, что я занята? тогда будет?), показало, что и правда не осталось ни одной неохваченной улицы – и в этом районе, и в соседнем, и во всех соседних соседнему.

возможно, рабочий день все-таки заканчивался, но не совсем, было еще одно дельце, подождут. подождут! (она снова сбросила звонок.)

недостаточно просто избавиться от лжи и несправедливости, нужно также избавиться от свидетельств лжи, особенно если это физические свидетельства. их оставлять опасно. давайте только не будем ничего писать про безопасность, хорошо? мне и так плохо.

около дома она забирается в какие-то кусты за автостоянкой, вываливает из рюкзака всю эту тысячу страниц лжи и несправедливости и поджигает их зажигалкой, которую не выложила из кармана куртки, когда решительно выкладывала оттуда сигареты, вот как сильна благостная мощь предчувствия, а сигареты и правда не пригодились, им еще есть кому пригодиться.

снова пришлось сбросить звонок, потому что не разгоралось поначалу: видимо, снизу была влажная утренняя партия неправды.

когда все догорает, она хмурится пропущенным звонкам, включает на телефоне авиарежим (ну как можно не понимать, что она занята) и идет спать.

ровно в шесть утра она просыпается, накидывает прямо на пижаму плед и спускается в пледе, как в мультяшном плаще спасателя, вниз, чтобы проверить, не осталось ли что-либо от сожженной лжи.

на пепелище, около кустов, лежит маленькая уродливая собачка с седой бородой и крошечными злыми глазками, смотрит на нее и рычит ужасно противным скрипучим голосом.

или просто собака. во встревоженном состоянии может укусить.

она берет телефон и выключает авиарежим. телефон тут же звонит, она снимает трубку и спокойным голосом говорит: ну как все прошло, нормально? работы вчера было слишком много, не вышло никак отпроситься, знаешь же, больше некому. сразу отключилась потом. да, и вырубился телефон. можно уже приехать? то есть встречать, уже можно встречать, выписывают? я сейчас встречу, конечно, то есть не прямо сейчас, совсем ненадолго отлучусь, мне надо одну штуку отвезти. да, по работе. ну, извини, извини, я знаю, мне самой ужасно неприятно, что не вышло отпроситься. я скоро.

после этого она удаляет неотвеченные звонки (не было их, не было), осторожно заворачивает Манго в ненужный уже плед, который снимает с себя под лучами мягкого ласкового утреннего солнца, – Манго живая, теплая, мокрая и жалкая, укусить не пытается, пусть и во встревоженном состоянии, – набирает номер, который удается найти только в кеше страницы на gofundme (какой-то панический срочный сбор денег на неизбежную реабилитацию Манго, если найдется, и информационную поддержку, если понадобится), потому что все остальное уже удалили, наверное, из-за ее жалоб (жалобы помогли!), и считает гудки: раз, два, три, на четвертом все получится, все уже получилось, она через это прошла, она через это все-таки прошла.

Суп «Ничто»

Они сидели на скамейке у двери в подъезд, и звериная переноска из бледного лунного пластика гудела в темноте, словно трансформаторная будка, набитая электрическими пчелами. Фима потом ругала себя за то, что обернулась на их медовый зов, уже почти провернув ключ.

– Серафима Евгеньевна?

Никто так не обращался к ней тысячу лет, Фима и забыла, что она Евгеньевна беспутная дочь и вообще чья-то дочь. Такое вдруг что-то бюрократическое, старое, прожитое, как само слово «бюрократическое».

– Серафима Евгеньевна, это вы? Мы к вам, это мы к вам, это ваш адрес у нас был, – запричитало из темноты пустое темное лицо подкатывающего к горлу ужаса, покачивая переноской, словно переносицей: оба разноголосых глаза оказались бледными одуванчиковыми головками, мать и дочь, – мы беженки, беженки мы, без паспорта, все утонуло, когда реку переплывали на границе, думали, и сами утонем, но ничего, обошлось, телефоны тоже утонули, а переноска продержалась на плаву, и мы продержались, а адрес запомнили наизусть, Вадик