Читать книгу - "Хроники Эрматра - Виталий Евгеньевич Орехов"

редких посетителей, но едва ли они обратили на них внимание и что-то запомнили, да и Эжен никогда почти не понимал, что говорят голландские рыбаки. Через два дня, под Рождество, он зашел последний раз попрощаться с этим пляжем и в надежде увидеть Далию, но никого не было, только холодный ветер с моря оставлял соль на губах и лице. На вечер у него был поезд до Антверпена, откуда еще с одной пересадкой он должен был доехать домой…

…

Со временем у Эжена появилась теория, что Далия была не более чем фантомом, иллюзией мировосприятия. В дни невообразимой серости она как будто впитывала в себя все краски окружающего мира: и яркость красного заката, и зелень листвы, которую она увидела в его глазах, и голубое ясное небо ее шарфов и бесчисленных платочков. Она как бы компенсировала тот недостаток цвета, дагеротип существования, в который Эжен оказался погружен. А может быть, она исчезла, потому что он купил билет на поезд, тем самым решившись оставить это время с ней и сменить его на будничную рутину. Эжен не знал, он помнил только, что ему было очень грустно уезжать с Бюренской станции. Когда он ехал в вагоне на юг, шел дождь, каплями застилая окна вагонов.

Позднее он был в этой деревушке еще раз, с женой и детьми, он показал им квартиру того человека, чью жизнь описывал, его дети вспомнили писателя мемуаров. Когда же он у них спросил, не знают ли они некой Далии, которая жила в этой деревне, они не смогли вспомнить никого, кого бы так звали. Эжен быстро перевел тему, а остаток дня он провел с семьей на пляже, дети купались, а они с женой загорали на солнце – был разгар курортного сезона.

…

Еще один только раз он видел Далию. Это было в Альпах какой-то осенью, он ездил туда писать мемуары для одного спортсмена-горнолыжника. И на самой верхушке одного из хребтов, где делают такие стандартные фотографии, а потом продают их вам же за десять евро, он увидел женщину, очень похожую на Далию, с каштановыми волосами, в синем шарфе, она улыбалась и смотрела прямо на него с фотокарточки. Фотограф сказал, что это прошлогодний снимок, его так и не купили, но он так ему понравился, что он решил оставить его себе. На фотографии вокруг был белесый молочный туман, который бывает на уровне облаков в горах, скрывающий все дальше двадцати метров, какие-то туристы из Кореи и она, смотрящая прямо. На фото она улыбалась.

Может, и сейчас из всего мира она единственная знает истинный цвет вещей. Так Далия не прошла бесследно в жизни Эжена, кроме приятных воспоминаний она оставила ему еще кое-что, что-то очень важное. Теперь, когда у него спрашивали, какого цвета у него глаза, он всегда отвечал: зеленые.

1983/…

Этот день великолепен. Ее настроение великолепно. Она великолепна.

Предположим, что есть некая частица, константа. Ее движение так велико, что ее невозможно увидеть, ее скорость выше скорости света, она движется быстрее люксона, ее масса мнима.

Она всегда выходила из дома с ощущением, что весь мир, и она, как его часть, имеет под собой какую-то прекрасную основу, мир красив, эстетичен. Мир – это великолепие, орнаментальность прекрасного.

Частицу эту невозможно синтезировать, создать, скрепить полями, вызвать ее рождение столкновением глюонов и кварков. Эта частица чрезвычайно редка. Одна на десять в стомиллионной степени. Но, предположим, что она существует.

На ней неизменное коричневое пальто и синий шарф. Белый берет. Она одна так одевалась, она знала, это ее стиль, и знала, что мужчины оборачивались, когда она шла мимо. Если она улыбалась, они улыбались в ответ. Она любила жизнь, и жить умела. Она великолепна.

В генераторе тахионных полей эту частицу можно увидеть по следам, оставляемым неким объектом на траектории других частиц. Сначала ей не придают значения, она – погрешность, ошибка исчислений.

Даже в самый обычный осенний день, когда солнце золотит еще зеленую траву, когда пленочные фотоаппараты едва справляются с количеством фотографий, которые делают все кому не лень, она знала, что она – центр мироздания. Этот великолепный мир был создан для нее.

Но из-за статистически невозможного повторения изменения траектории, предположим, бозона Хиггса необходимо вводить математическую единицу, структуру, которая бы объясняла это изменение. Несколько тысяч сведений уравнений приводят к существованию одной-единственной частицы. Неуловимой, несуществующей, но неизбежной.

Она любила свой район и свой город, она любила проезжающие мимо машины. Она любила свою работу. Она даже проблемы свои любила, они помогали управлять своей жизнью. Они подстегивали ее. Они создавали основу для нового дня.

Сложно поверить в существование того, что движется быстрее, чем время. Но такая частица должна быть, она должна быть одним из тех столпов, на котором время держится, на это указывают все уравнения. А это значит, что не существование времени является основной аксиомой физики, а существование этой частицы.

Что ей нравилось? Великолепие свободы воли. Она одна из немногих, кто понимал, насколько редко во вселенной существование свободы воли, она хоть и плохо считала по сравнению со своим отцом, но понимала, что стать человеком почти невозможно. И все-таки ей удалось это сделать. Можно сказать, что сразу, с момента создания попала в самую высшую лигу. И это великолепно.

Частице сложно дать название, есть проблема не столько математическая и физическая, сколько философско-логическая. Не принято называть то, чего не существует. За все время существования человечества было сделано только два исключения, и те носят скорее абстрактный характер – это ноль и ничто. Предположить существование того, что не существует, значит нарушить законы теории относительности и классической физики.

Она знала весь север Европы как свои пять пальцев. Она работала в разных странах, от Бельгии до Исландии, и везде ей улыбались люди. И хотя больше всего она любила свой чудесный город, в каждом она находила что-то свое. Можно сказать, что она металась между городами, оставляя след прекрасного за собой. В этом лучшем из миров она – действительный его продукт и создатель его будущего.

Но все же это сделать необходимо. 0-частица становится основой физики, объясняющей основные нерешенные противоречия сверхсложных задач. Она заполняет межквантовое пространство в теории струн и становится связующей в момент синтез-аннигиляции и в момент сверхвысокой плотности, тем, что запускает Большой взрыв. В строгом смысле.

Она занималась физикой, потому что к этому приучил ее отец. Он был астрономом, изучавшим великолепие вселенной. Она знала, что слова «косметика» и «космос»