Читать книгу - "Хроники Эрматра - Виталий Евгеньевич Орехов"

Фраппант встал у них. Клементина прочитала про себя: «Михаил Алексеевич Зеркалов. 1855–1927, Катерина Осиповна Зеркалова. 1862–1930».

– Почему не кресты?

– На них даты неправильные. Потому и не кресты. Тут все неправильно, могилы только те.

– Странно, что такие древние захоронения тут и ничего не разрушено.

Фраппант рукой в перчатке коснулся плиты, она чуть не рассыпалась в этом месте.

– Тут ветра почти нет, давно бы уже все было разрушено. Это мои прадед и прабабка. Родственники бывают тут раз лет в пять. Видишь, надпись позолочена? Это мой дальний родственник – Сергей Клопков. Его дед поставил эти плиты с неправильными датами, боялся, что заберут место. Я это все уже в Эрматре узнал.

– Как?

– Рассчитал.

Фраппант и Клементина молча стояли какое-то время, пока он не сказал:

– Смерть в России больше, чем смерть.

– Что? – спокойно спросила Клементина.

Фраппант вздохнул.

– Лет двадцать назад поэт Евтушенко в одной из поэм написал «Поэт в России больше, чем поэт». Знаешь, что меня больше всего удивляет? Как, сделав такое открытие, правда великое, хотя Евтушенко и поляк, и немец, они не сделали еще одного маленького шажка и не поняли, что все остальное в России больше.

– Я не понимаю.

– Ты слышала про «русскую душу»?

– Конечно.

– Знаешь, в чем ее секрет и загадочность? А я открою тебе. В России до сих пор не знают, что такое закон тождества. Тут не знают, что А равно А. Поэт тут больше, чем поэт, долг – больше, чем долг. Смерть, идея, слово. Что хочешь подставляй. Борьба в России – больше, чем борьба. И так всегда было и есть. Искусство – больше, чем искусство. Патриотизм? Война? Ученый? А тут никогда не равно А. Забота? Любовь? Родина? Больше чем… Что же ты думаешь, пять лет парить опилки в войну, потому что жрать нечего? Ложиться грудью на пулемет? Экзагерация смыслов тут бесконечная. Писать в России – больше, чем писать. Надежда – больше, чем надежда. Кладбище… – Фраппант обвел руками пролесок, – больше, чем кладбище. Тут только так. Тут можно убить за кусок хлеба и за идею, потому что… потому что, это не кусок хлеба и не идея, это всегда что-то другое. Тут А равно В. А не равно. Вот тебе и душа русская, которая больше, чем душа.

– Только и всего? – спросила Клементина.

– Только и всего.

– Тогда я понимаю… – Клементина вспомнила все, что знала о России.

– Не понимаешь, Клем, потому что понять это невозможно. Это не понимаемое мышление. В России не понимают, они просто делают. Пока нет понимания, что А это А, что дорога – это не больше чем дорога, это дорога, – Фраппант указал на грязную тропинку, – тут не будут жить хорошо. Пока не поймут, что служба – это не что-то иное, это служба, что человек – это человек, тут все будет так. Поэт в России – больше, чем поэт. Тогда он не поэт. Смерть больше, чем смерть? Тогда это не смерть. И да, душа – это не больше, чем душа. Тут этого не понимают.

Вороны встрепенулись и пролетели где-то с северной стороны кладбища, и небольшие черные пятна с гарканьем закрыли голубое небо на мгновение, закачались золотые листья. Фраппант посмотрел на могилы Зеркаловых.

– Прадеда расстреляли, прабабка от тифа умерла, лекарств не было. Михаил Клопков, племянник, похоронил тетку, а тело дяди забрал из Тулы. Там ЧК центр был, там и расстреляли. Похоронил сам, но обряд был, нашел священника. Мужа в закрытом гробу, лицо все обезображено было, били. Закопал сам, поздно вечером, когда никого не было. В начале тридцатых плиты поставил. Так и ходил до войны и после, потом сын, иногда внук его ездит. Последний раз два года назад был. Их родственники на другом кладбище, потому так редко. Вот, видишь? – Фраппант еще раз коснулся плиты. – Скоро рассыплется все, Советы менять будут. Хотя Советы тоже рассыпаются.

– Рассыпаются? – спросила Клементина.

– Да. – На перчатках осталась влажная бетонная пыль.

Они еще постояли немного молча.

– Ладно, – сказал Фраппант, посмотрев на кладбище, – пойдем отсюда, сейчас это мертвая земля.

Молча, не оглядываясь, они пошли к выходу.

1989

Они зашли в поезд поздней ночью, на улице было темно, главный вокзал Праги стоял, затуманенный неестественностью, средневековым замком с советским ароматом. Они успели ровно за пять минут до отправления, в их распоряжении было все купе. Прага – София, хордовая ветка линий Danube Express, и единственный поезд, который удовлетворял их требованиям. Мрачность контролеров вокзала отлично рифмовалась с мрачностью ночи Чехословакии. Вокзал был чист той чистотой, какой славятся морги. Фраппант не видел тогда пьяных студентов, но чувствовал, что воздух пропитан дешевым чешским пивом. Тьма поглотила Прагу. Прага была царством ночи. В Софию они должны были приехать утром, несясь медленной пулей роскоши сквозь Балканы советов.

– Мы сядем на «Стрелу» до Эрматра ранним утром. До причала доберемся с вокзала Софии, у нас не будет времени на осмотр достопримечательностей.

– А жаль, мама говорила, что Балканы прекрасны, – сказала Клементина, когда они вошли в купе.

– Твоя мать тоже никогда не была в Софии. Они с Фраппантом улетели из Саранды на его самолете.

Клементина преобразилась. Из Москвы они вылетели в семь вечера, в Праге были к десяти, и оттуда сразу на вокзал. Фраппант думал, что она устала, это было ей несвойственно, но день был трудный, и он понимал это. Все вещи, приобретенные для поездки, они оставили в отеле, в Праге, даже бритву «Харьков», Клементина тоже сменила свой наряд. Сейчас она была в коричневом жакете из кмента, с оборкой кофейной органди. Пуховый, но легкий темно-коричневый воротник обрамлял ее шею и сочетался с цветом ее волос, цветом жареных каштанов. Она была в шляпе, с широкими загнутыми полями. Узкая юбка все так же стягивала бедра, но делала это не как суровая серебряная оборка из «Нивы», а с нежностью и подчеркивая их совершенство. Длинная и плотная, как ночь над Прагой, как казалось Фраппанту, мешала ей ходить, но шла ей, безусловно. Клементина умела одеваться и делала это со вкусом. Это было у нее в крови.

Купе, как будто подлаживаясь к ней, было выдержано в цветах кофе и шоколада, начиная дверями и заканчивая занавесями.

– Ты подбирала? – спросил Фраппант, как они вошли в купе.

– Я знала.

Она очень неплохо просчитывает и видит время насквозь, не теряясь в его сплетениях. И быстро учится считать. Кажется, умение хорошо одеваться у женщин –