Читать книгу - "Хроники Эрматра - Виталий Евгеньевич Орехов"

говорили часа полтора, Эжен сказал, что устал с дороги и ему хотелось бы отдохнуть и осмотреться, он попрощался с мастером чучел из северных птиц и спросил дорогу к морю. Заказчик, почти смеясь, показал Эжену куда-то в сторону и сказал, что он не заблудится.

Идя на север, он действительно почти сразу увидел эти переливчатые, бессчетные оттенки серого, их было больше пятидесяти, больше пятисот, может, больше пяти тысяч, и они не могли застыть ни на секунду. Его туфли не были предназначены для прогулки по песку, но если вы видите море в первый раз, вы забываете об этом. Он подошел к воде, из-за ветра и волн брызги разлетались во все стороны, и только стоявшие на определенном расстоянии шезлонги свидетельствовали о том, что иногда люди тут загорали и, возможно, даже купались, приезжали из соседних городов, проводили время с семьями, знакомились и играли в волейбол. Эжен же видел только одиночество и пустоту пляжа, кроме него и серого цвета, на нем никого не было. Им овладели какие-то смешанные чувства, свидетельствовавшие, верно, о разочаровании и фрустрации.

Вечер он провел в деревне. Поужинав в отеле, Эжен заметил, что все ложатся рано, телевизора в номере не было, а радио ловило очень плохо, в основном передавая новости ВВС. Этого, однако, хватило, чтобы понять, что пасмурная погода над северной Голландией установилась как минимум на неделю.

На следующей день после работы он опять пошел на пляж и сделал то, что делал, наверное, каждый, – прошелся вдоль берега. Чайки кружили над ним, еще свободные от притязаний его заказчика, но и они улетали куда-то вдаль, прочь от одиночества этого места. Эжен подумал, что будет корить себя, если не загорит на море в то время, как его друзья всегда хвастаются бронзовым цветом кожи после Майорки или Португалии, и, как бы в насмешку над собой, прилег на один из шезлонгов и закрыл глаза. Он слышал крик чаек и шум волн, завывания ветра, и, сам того не заметив, он заснул.

Верно, проспал он недолго, потому что, когда он проснулся, еще перед тем, как отрыть глаза, он понял, что лежит неудобно, но шея совсем не затекла, спина не болела. И тогда он открыл глаза и увидел ее.

– Глаза у тебя зеленые.

– Нет, – сказал Эжен. У него глаза цвета мокрого камня, цвета рельсов, после того, как по ним проедет товарняк, цвета неба над рыбацкой деревушкой в Голландии. У него были глаза непроницаемого серого цвета.

– Зеленые! – Она улыбнулась.

Эжен встал с шезлонга и посмотрел на нее. Он давно уже мог определить многое по человеку только после одного взгляда, кто он, откуда, чем занимается. Про нее он не мог сказать ничего, даже национальности. Она могла быть одновременно полькой, еврейкой, француженкой или же никем из них.

– Как вас зовут?

– Далия. Далия Фраппант.

Она улыбнулась еще раз, ее волосы цвета спелых каштанов развевались на ветру, а глаза насыщенного янтарного цвета смотрели открыто и лукаво.

– Далия, у меня серые глаза, и ничто в жизни не заставит вас переубедить меня в этом.

Тогда она посмотрела на него уже серьезнее, открыла сумочку и достала складное зеркальце, раскрыла его и выставила у него перед носом так, что он видел береговую линию, но совсем не видел себя.

– Смотрите! – сказала она ему совсем без акцента.

Эжен улыбнулся, взял зеркальце, взглянул в него ради приличия, закрыл и отдал ей. С видом торжествующего галла она взяла его и спросила, как его зовут, кто он и откуда.

Так началось самое странное знакомство в его жизни. В течение следующих двух месяцев они часто гуляли и встречались на одиноком пляже. Когда светило солнце, а было это за два месяца раза три, наверное, осень как бы придавала краски деревне и берегу, но Далия совсем не появлялась на пляже, а больше он ее нигде не видел. Когда закат, как и тот, что был две тысячи лет назад в Сиракузах, как и тот, что бы сто лет назад в Цюрихе, согревал осеннее море, Эжен был на пляже одинок. Когда же было пасмурно, они гуляли от одного вала к другому, смотрели на горизонт, кидали камешки в море. Они почти не говорили о себе, так он ничего о ней и не узнал. Один раз только, это был декабрь: 8 декабря, когда было нечего и думать о том, чтобы лечь на шезлонг, а они ходили уже в теплых пальто, и Эжен (темно-синего цвета, который тогда был в моде) и она (бурого), он увидел у нее на голове бретонский чепчик. Эжен спросил, праздник ли у нее сегодня, а она только улыбнулась и ничего не ответила.

Они играли с ней в шахматы, которые она откуда-то притащила в своей, казавшейся ему бездонной, сумочке, сочиняли стихи, даже бегали наперегонки. Но она не приняла ни одного его приглашения встретиться в деревне, а Эжен чувствовал, как будто бы ему стыдно делать их ей. На берегу была небольшая рыбацкая столовая, тоже пустая почти всегда в это время года, из дерева, посеревшего от ветра, моря и соли, где они, бывало, ели рыбу с брюквой и запивали горячим глинтвейном. Она любила это место, а Эжен еще больше, потому что это было единственное место, кроме бесконечной береговой линии, где он мог с ней видеться.

К концу декабря его работа подходила к концу, он обещал пожилому таксидермисту выслать ему рукопись в течение полугода и стал собираться домой. Ему не хотелось расставаться с Далией, но он ничего не говорил ей. Даже на последней их встрече, когда какое-то время моросил мельчайший дождик (за время своей жизни Эжен пришел к выводу, что такой существует только у берегов Голландии), она была весела и улыбалась, как обычно. У Эжена не хватило смелости признаться ей, что он скоро должен будет уехать.

Он уже купил билет на поезд, когда пришел на пляж, собравшись с силами сказать ей, что ему надо уехать, и предложить ей хоть какой-то вариант дальнейшего общения. Ему не хотелось с ней расставаться. Но ее не было на пляже. Тучи ходили над морем, как и всегда, но ее не было и на следующий день, и на следующий. Она исчезла так же неожиданно, как и появилась. Эжен спрашивал у хозяина рыбацкой столовой, не видел ли он девушку, с которой он у него ужинал, но он только пожимал плечами. А больше его с ней никто и не видел, кроме