Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

Она была права.

Я действительно был чужим человеком, вошедшим в её дом. Но чужим я был не потому, что я не Петька Ковалёв.

Я был чужим потому же, почему был чужим сын Пелагеи и все миллионы вернувшихся.

И моя тайна, из-за которой я полгода мучился, ничего в этом не меняла.

Матери всё равно, отчего сын стал другим. Ей важно, что он пришёл.

***

Уезжал я восемнадцатого сентября.

Мать в тот день встала и вышла на крыльцо, чего не делала месяц.

Нюра проводила меня до околицы.

- Петя, я тебе скажу одно.

- Говори, слушаю.

- Ты в письмах не ври, - произнесла она. - Я вижу, когда ты врёшь.

- А как ты это видишь?

- По складности, - поглядела она на меня. - Когда правду пишешь, у тебя коряво. А когда врёшь - складно.

Я поглядел на эту семнадцатилетнюю девчонку и подумал, что она за две минуты сказала мне то же самое, что старшина Панкратов сказал в июне сорок третьего, у походной кухни.

Слово в слово.

- Хорошо, Нюра. Не буду складно.

- И приезжай, - потребовала она. - Мама долго не протянет, ты сам видел.

Тут она была права.

Мария Тимофеевна Ковалёва умерла в феврале сорок шестого года, и я на похороны не успел - доехал через десять дней, когда всё уже было сделано.

Нюра встретила меня на станции.

Ей к тому времени было восемнадцать, и она осталась в доме одна.

Мы с ней постояли на кладбище, потом пришли домой, и она поставила самовар и сказала совершенно спокойно:

- Петь, я замуж выхожу, - объявила она.

- За кого выходишь?

- За Мишку Сычёва, он с фронта пришёл, без глаза, - произнесла она. - Хороший.

Она разлила чай.

- Ты не думай, я не из-за дома, - уточнила она. - Он хороший.

Я поглядел на сестру.

Сестру, которая была мне не сестрой и которой я за это время стал ближе, чем многим людям в первой жизни.

- Нюра, послушай, - серьезным голосом произнес я.

- Слушаю тебя, - она не отвела взгляда.

- Дом теперь твой.

Она поглядела на меня.

- А ты как же?

- А я не вернусь, - честно признался я. - Ты это знаешь.

Она помолчала.

- Знаю, Петь, - призналась она. - Я это ещё в сентябре поняла.

Она подвинула мне чашку.

- Ты только пиши, Петь, - попросила она. - Хоть коряво, - добавила она и в тот вечер мы больше не разговаривали.

***

Между сентябрём и октябрём был ещё один разговор, о котором надо рассказать.

В последних числах сентября, когда курсы уже расформировали и я жил в управлении на положении неизвестно кого, ко мне пришло письмо от Астахова.

Он к тому времени служил где-то на юге - адрес был полевой почты, и что за должность, он не писал.

«Ковалёв.

Тетрадь вашу вернул с оказией, получите у Лаптева.

По существу. Я в августе имел разговор в Москве по вашей теме. Разговор был неофициальный, поэтому передаю без фамилий.

Мне сказали следующее. Что практика долгосрочного минирования населённых пунктов при отходе применялась немцами централизованно и что соответствующие инструкции у них были.

Что исполнителей этой работы готовили отдельно, в небольшом числе, и что часть из них имела инженерное образование.

Что после капитуляции значительная часть этих людей не выявлена.

Больше мне ничего не сказали, а спрашивать я не стал.

Ваш вывод об обучении преемников считаю подтверждённым косвенно.

Ваша тетрадь имеет ценность и будет иметь её ещё лет двадцать. Ведите дальше.

И последнее. Вы просили меня в январе сорок четвёртого разрешения писать про человека. Я тогда запретил.

Считаю, что был прав по обстановке и не прав по существу.

Астахов».

Я это письмо прочитал несколько раз и понял, что оно ничего не меняет.

Хальм - если это был он. Если он вообще существовал, теперь находился где-то в Европе, живой или мёртвый, свободный или в лагере для военнопленных, и достать его я не мог никаким способом.

А то, что он поставил, лежало в земле от Курска до Вислы.

И вот это я мог.

Я в тот вечер открыл вторую тетрадь - ту, где было сорок семь страниц про него, - и написал на последней чистой странице то, чем её и закончил.

«Сентябрь 1945.

Я его не найду. Это надо признать и перестать тратить на это мысли и время.

Но всё, что я про него понял, работает независимо от того, существует он или нет.

Мина, поставленная на возвращение человека к жизни, - существует.

Тройка, в которой третья наоборот, - существует.

Разбитая ступенька, которую обходят, - существует.

Значит, тетрадь не про него. Тетрадь про то, как думает тот, кто ставит.

И под таким заглавием я её и передам».

Я перечеркнул старое заглавие и написал новое:

«Приёмы минирования, рассчитанные на поведение человека. Материалы для изучения».

Именно под этим заглавием она потом и пошла в дело.

***

В Осоавиахим я пришёл в октябре сорок пятого.

Точнее, в Центральный совет - на инструктаж перед распределением, в Москву, где я был первый раз в этой жизни.

И стоит отметить, что Москва сорок пятого года меня оглушила.

Не размерами и не тем, что она уцелела, - а количеством людей в форме без наград и с наградами, которые ходили по улицам и не знали, куда себя деть.

Демобилизация шла полным ходом.

В совете нас собралось человек тридцать: офицеры инженерных специальностей из разных округов, от лейтенантов до майоров.

Инструктировал нас пожилой полковник, и первое, что он сказал, было такое:

- Товарищи офицеры, я вам сразу обрисую положение, - начал он, - Чтоб потом не было обид.

Он оглядел нас.

- Штатных единиц нет, - перечислил он. - Транспорта нет. Имущества нет. Щупов нет.

Он помолчал.

- Есть районные советы Осоавиахима, есть люди, которые в них придут, и есть земля, в которой лежит то, что вы знаете.

Кто-то в зале хмыкнул.

- Товарищ полковник, а с чем работать? - не выдержал майор из первого ряда.

- С людьми, - отрезал полковник. - Больше ни с чем.

Он подошёл к столу и взял книжку.

Серую, скверно отпечатанную, сто двенадцать страниц.

Я узнал её мгновенно.

- Вот, - показал он. - Единственное, что у вас есть. Пособие курсов инженерного управления фронта,