Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

не поставят, а нештатных больше не будет.

Он побарабанил по столу.

- У вас три пути, - задумчиво произнес он, - И я вам их назову прямо.

- Слушаю, - кивнул я.

- Первый: остаться в кадрах и пойти командиром взвода в сапёрный батальон округа. Служить как все, ждать училища, лет через пять получить роту.

- А второй какой?

- Второй: демобилизоваться по первой очереди, вы имеете право по ранениям и наградам. Ехать домой.

Он сделал небольшую паузу.

- И третий, который я вам и предлагаю.

Он вытянул из папки лист.

- Осоавиахим просит инструкторов, - объявил он.

Я взял лист.

Это была выписка: Центральный совет Осоавиахима обращался в военные округа с просьбой откомандировать офицеров инженерных специальностей для подготовки инструкторов по разминированию - на срок до одного года, с сохранением в кадрах.

- Товарищ подполковник, это же гражданская организация, - возразил я.

- Гражданская, - не стал он спорить. - И вы там будете единственным человеком, который понимает, что делает.

Он забрал лист обратно.

- Я вам скажу как есть, Ковалёв, - предупредил он. - Первый путь - надёжный. Третий - сомнительный, и через год вас могут не восстановить в кадрах, и вы окажетесь никем.

- А про второй что скажете?

Ярцев поглядел на меня.

- А второй вы сами не выберете, - хмыкнул он и был прав.

Про дом я к тому времени думал уже полгода, и всякий раз мысль упиралась в одно и то же.

Каменка Елецкого района. Мария Тимофеевна Ковалёва, сорока четырёх лет, и Анна, семнадцати.

Они получили от меня за два года двадцать шесть писем.

Они меня ждали.

И я не мог к ним приехать, потому что через полчаса разговора женщина поняла бы, что я не её сын, - а объяснить ей я ничего не мог.

Я думал об этом много раз и всякий раз приходил к одному: лучше пусть я останусь для них человеком, который служит и пишет письма, чем приеду и всё сломаю.

Это было трусливо, и я это знал.

***

Восьмого сентября я подал рапорт по третьему пути.

А десятого получил письмо от Нюры.

Она к тому времени писала мне сама - мать диктовала редко, а Нюра писала каждый месяц, длинно и с подробностями.

Ей было семнадцать, она кончила школу и работала в колхозе счетоводом, потому что грамотных не было.

«Здравствуй дорогой брат Петя.

Пишу тебе с плохой новостью. Мама очень болеет. С августа лежит, встаёт мало. Фельдшер сказал сердце.

Петя она всё время про тебя спрашивает. Когда приедешь.

Петя я тебе раньше не писала но напишу сейчас. Мама плоха. Я не знаю сколько ещё.

Петя приезжай пожалуйста. Хоть на неделю. Хоть на три дня.

Я тебя очень прошу.

Твоя сестра Анна».

Я прочитал это письмо и понял, что все мои полгода рассуждений ничего не стоят.

Отпуск мне дали на десять суток.

Ярцев подписал его в тот же час, не задавая вопросов, и только на прощание обронил:

- Ковалёв, вы туда до октября обернётесь?

- Обернусь, товарищ подполковник, успею.

- Тогда езжайте. И вот что.

Он полез в стол и вытащил свёрток.

- Тут сахар и консервы, - пояснил он. - Мой паёк за неделю.

- Товарищ подполковник...

- Не спорьте, - не принял он возражения. - У вас там мать больная, а вы приедете с пустыми руками и будете себя грызть до конца жизни.

***

Перед отъездом я обошёл всех, с кем работал два года.

Гольцман демобилизовался восемнадцатого сентября и уезжал в Ленинград, в свой институт.

Я застал его за укладкой чемодана - единственного, с которым он приехал в сорок третьем.

- Ковалёв, вы вовремя. Держите.

Он протянул мне книжку.

Я взял.

Это был его собственный учебник по сопротивлению материалов, издания тридцать шестого года, потрёпанный, с закладками.

- Товарищ капитан, мне-то он зачем?

- Незачем, - согласился он. - Возьмите на память.

Он застегнул чемодан.

- И вот вам совет, за который вы мне потом скажете спасибо лет через десять.

- Слушаю.

- Учитесь, - произнес он. - Не курсы, а по-настоящему. Институт или академия, всё равно.

- Товарищ капитан, мне двадцать один год и семь классов.

- Вам двадцать один год, - не принял он возражения. - Это единственное ваше преимущество перед всеми нами.

Он поглядел на меня поверх очков.

- Ковалёв, вы умеете делать одну вещь, которую не умеет почти никто: вы видите систему там, где другие видят случаи.

Он взял чемодан.

- А образования у вас нет, и от этого вы половину своих мыслей формулируете кустарно. Я это вижу по вашим текстам.

- Так исправляйте.

- Я и исправлял, - ответил он. - Полтора года. А теперь уезжаю, и исправлять будет некому.

Он подал руку.

- Учитесь, Ковалёв. Иначе вас через десять лет обойдёт какой-нибудь лейтенант с дипломом, который в глине не лазал, и вы будете при нём справки писать.

***

Дорошенко уезжал двадцать третьего.

Ему всё-таки дали перевод - в комендатуру одного из городов на западе, ближе к тем местам, где искали угнанных.

Он собрался за полчаса.

- Ковалёв, вы мой адрес запишите.

- Записал.

- И свой дайте.

Я дал ему адрес Осоавиахима, хотя сам его толком не знал.

Он спрятал бумажку и постоял.

- Найдёте? - не выдержал я.

- Не знаю, - обронил он. - Скорее нет.

Он поглядел в сторону.

- Ковалёв, я вам одну вещь скажу. Я про них два года думал каждый день. А в последний месяц вдруг стал думать реже.

Он замолчал.

- И вот это страшнее всего, - договорил он. - Не то, что не найду. А то, что я привыкаю.

***

С Верещаком мы простились последними.

Он демобилизовался по возрасту в конце сентября и ехал в Пирятин, куда писал четыре года и откуда так и не получил ответа.

Он собрал вещмешок и вынул из-за пазухи свою книжечку в клеёнке.

- Товарищ младший лейтенант, визьмить.

- Верещак, ты чего? Это твоё.

- Визьмить, - повторил он и положил её мне в руку. - Мени вона бильше не треба.

- Почему не нужна?

Он подумал.

- Бо я иду дивитися, - обронил он. - Якщо вони живиі - я и викину. А якщо ни - я на неи дивитися не зможу.