Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

заговорил быстро, глотая слова: коды меняются каждый час, без его подписи банк заморозит переводы, а настоящие деньги Шакал держал совсем в другом месте, и Ибрагимов готов туда отвести, только пусть ему пообещают, что отпустят живым.

Федот выслушал его, не перебивая, и кивнул Матвею. Огромная лапа прижала кисть вражеского казначея к полу, и коготь с хрустом сломал ему несколько пальцев. Крик ударился о стены галереи. Второй палец хрустнул посреди клятвы, что кода он не помнит. На третьем хазнадар сломался и, захлёбываясь слезами, закричал, что сделает всё.

Ибрагимов целой рукой торопливо набрал код, и на кристаллическом экране один за другим открылись все эти вклады. Счета ломились от денег, нажитых на наркотиках, ядах, работорговле, убийствах и контрабанде. Скрижаль у хазнадара тут же забрал один из гвардейцев, которого натаскали как раз на эту работу, и повёл переводы сам, по списку, полученному в Угрюме. Часть денег ушла благотворительным фондам по всему миру, и не первым попавшимся: Коршунов не один месяц проверял каждый, потому что в таких организациях нередко собственное начальство купается в роскоши, пока подопечные доедают плесневелый хлеб без соли. Значительную долю состояния Волкодава Прохор когда-то тоже отдал сиротам, опекаемым тверской княгиней.

Остаток нынешней добычи перевели человеку Коршунова в Актау, а тот, раскидав деньги по разным счетам, запутает следы: прошлым летом он точно так же спрятал казну Вадбольского. В углу экрана опять крутился тонкий синий кружок, и Раиса смотрела на него так же неподвижно, как в Астрахани.

Каганат оставался без казны, наследники Меджлиса лишались заначек, и нанимать новых убийц было не на что. Об этой второй цели Прохор сказал в кабинете уже под конец, пока Коршунов собирал свои папки. Когда на последнем счёте остался ноль, хазнадар умер так же быстро, как прочие.

Купол Раиса сняла ещё тогда, когда на галерее стихли выстрелы. Держать его дольше было незачем. Мрак рассеялся с обрыва, и с рассветом Актау увидел с улиц, что половина Ак-Сарая лежит в море, а над водой у скалы торчат камни западного крыла. На крышах Белого квартала стояли люди в халатах, наброшенных поверх ночных рубах. Смотрели они молча: после такой ночи никто не хотел, чтобы его голос услышали нападавшие.

Вниз, к катерам, они спускались по скале: Раиса, Матвей, Федот и дюжина гвардейцев, перемазанных чужой кровью и ракушечной пылью. Туда же пришла с маяка Брагина, с винтовкой за спиной. Матвей возвращался в человеческий облик с трудом: та самая сила, что рвалась из него всю ночь, не желала уходить внутрь. Пластины, прятавшиеся под кожу, тут же выпирали обратно, и Раиса держала его за руку, пока он не справился с собой.

Прохор обещал Амаре Диалло, что с убийц Михаила спросят, и Раиса думала о том, что он скажет одной из Арбитров теперь. Хватило бы назвать всех причастных: никто из них не уцелел.

Уже на катере, когда Ак-Сарай остался за кормой серым пятном на обрыве, Раиса открыла книгу алхимика. Заказчики значились в ней без утайки, с датами, суммами и названиями ядов: прятать их Карабаеву было незачем, ведь шантаж без имён не работает. Лишь против одной записи вместо фамилии стояла примета: «зрачок вертикальный». Этого покупателя алхимик, видно, так и не узнал. Раиса вспомнила Волчий Яр под Муромом, и впервые за всю ночь разозлилась по-настоящему. Выведя там из строя троих бойцов Угрюма и сломав Михаилу нос, человек с кошачьими глазами, похитивший княжича Мирона Голицына, ушёл живым, и эту историю помнили все.

* * *

После полудня Бехтеева посадили в допросной на втором этаже штаба: голые стены, стол, два стула и окно на плац, где Стрельцы гоняли пополнение. Синеус ушёл к себе в дальнее крыло, чтобы не мешать Хоакину.

Первым делом, взяв руки пленного, я повернул их ладонями вверх. Знак культа я видел на снимках из Глухарей: спираль. Служитель мог носить его и на себе, наколотым или выжженным на коже. Поэтому я осмотрел запястья и ладони и задрал рукава мятого казённого пиджака до локтей. На влажной от пота коже никаких знаков не нашлось, лишь ногти пожелтели от табака.

Стрельцов здесь хватало, однако усиленный боец перехватывает руку быстрее обычного солдата, поэтому у стула я поставил Евсея, велев не сводить с Бехтеева глаз. Тысячу лет назад пленные слуги этого культа резали себе глотки, лишь бы не объяснять, что такое Каркоза, и я ждал того же: рывка к ножу на поясе часового или к окну, попытки разбить голову об угол стола. Бехтеев на тот свет вовсе не рвался. Плача некрасиво, со всхлипами, и вытирая лицо рукавом, он просил не губить его.

— У меня аттестация с лучшим отзывом, Ваше Высочество, — выговорил он сквозь слёзы. — Сентябрьская. Ни одного взыскания…

Человек, готовый вскрыть себе горло ради Бздыхов, о своём послужном списке не вспомнил бы. Сев напротив, я стал ждать Хоакина.

Утром из Липовки я летел с Бехтеевым в штаб, почти уверенный, что взял того, кто уводил деревни. Теперь, глядя, как он размазывает слёзы по щекам, я перебирал улики заново. Тетрадь за подкладкой прячет и сектант, и вор, а при виде князя бледнеет любой чиновник, у которого рыльце в пушку. Бехтеев за это время дважды порывался заговорить и тут же осекался. Евсей у него за плечом стоял не шевелясь, и лишь взгляд выдавал отвращение.

Ибериец пришёл минут через пятнадцать, бледный, с тетрадью в руке, и положил её на стол. Под носом у него темнел след наспех стёртой крови.

— Страх, Ваше Высочество, — начал он без предисловий. — Одно и то же изо дня в день: свеча, дверь, он прислушивается, не идёт ли кто. Боится, что найдут. А под страхом удовольствие. Цифры он складывал медленно и смаковал каждую.

— Больше ничего?

— Пусто. Ни крови, ни молитвы, ни чужого шёпота в ушах, — Хоакин дёрнул щекой. — Я думал, тетрадь он прячет от жены, а боялся он ревизора.

Я рассчитывал на другое. После Глухарей мне казалось, что Хоакин побледнеет сильнее и заговорит урывками, как всегда над вещами, видевшими страшное. Вместо этого в тетради лежала мелкая чиновничья жадность.

Аркалия на Бехтееве не было, и Императорская воля легла на него без помех.

— Что в тетради? — спросил я.

— Деньги, — выпалил он и сам испугался сказанного. — От помещиков. За оценку.

Дальше он выкладывал всё сам, и остановить его было бы труднее, чем разговорить. Землевладельцы платили ему за то, чтобы норма урожайности на их землях выходила пониже и осенний пересмотр разрядов не грозил им переводом в служилые. Против каждой деревни