Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

в тетради значились суммы задатка и окончательного расчёта, цифра, поставленная им вместо настоящей, и дата. Фамилии помещиков Бехтеев записывал одними инициалами вроде «С. А. Х.», за которыми, как выяснилось, стоял боярин Сапогов Андрей Харитонович. Арестованный держал их в голове и теперь называл одну за другой. В тетради нашлись и Студенцы: по словам чиновника, за мокрый участок у ручья платил помещик Огарков. Самую свежую запись Бехтеев сделал в Кривцове, где посыльный владельца имения ночью передал ему деньги у околицы.

Слушая, я думал об октябрьском пересмотре: решать судьбу землевладельцев предстояло по лживым оценкам, купленным один раз и недорого. Каждая такая запись подтачивала реформу, державшую на себе моё княжество, словно короеды крепкий дуб. Вёл эту тетрадь чиновник, получавший казённое жалованье за честную оценку урожайности.

— Что ты знаешь о пропавших деревнях?

— Что люди оттуда исчезают, — проговорил он и зажмурился. — Больше ничего.

Ради такого ценного откровения определённо стоило лететь за ним в Костромскую землю. Сарказм не смог унять глухую злость внутри, и я спросил, слышал ли он когда-нибудь о Каркозе и видел ли спираль на стенах, вещах или людях. Оба раза Воля вынула из него одно и то же «нет».

Солгать под ней Бехтеев не мог: взятки он брал, и за них ему придётся ответить, но к пропажам он отношения не имел.

Я повернулся к Хоакину.

— Деревни пустели через несколько дней после того, как комиссия уезжала дальше, — сказал я, только сейчас сложив вместе даты пропаж из журналов Синеуса и сроки межевания из выписок Германна. — Сама она к тому времени стояла уже в другом месте, значит, кто-то из её людей возвращался туда. Раз это не сам глава, остаётся его старая команда, а кто из четверых, покажут записи о выдаче дорожных денег. Германн поднимает их с самого утра.

Бехтеева я велел пока держать в допросной. Он ещё не рассказал мне всего, что знал о своих людях, хотя сам об этом не догадывался.

Глава 15

К рассвету наверху давно перестали стрелять. Рустам лежал животом на обломке причала, обнимая чугунный кнехт, и смотрел вверх, на Ак-Сарай. Половина дворца стояла на месте, второй не существовало вовсе: камень от неё громоздился внизу, у самой кромки прибоя. Ахмед сидел рядом на мокрой доске, в одном сапоге, и выжимал рукав.

— Полгода, — сказал он.

— Что полгода?

— Полгода я его разнашивал, — Ахмед пошевелил босыми пальцами. — Астраханская работа, умелый мастер, все дела: подошва в два слоя, голенище по ноге. Первый месяц стёр пятки в кровь, второй ходил на мозолях, к весне он наконец сел как родной. И, сука, ровно тогда, когда он сел как родной, Платонову приспичило отправить меня купаться.

— Я помню, — буркнул Рустам. — Я вообще-то рядом стоял.

— Ты стоял и пялился во двор, на гостей. А я смотрел на башню. Она подпрыгнула, как пьяная бабка на свадьбе, а потом её просто не стало. Следом поехала стена. С нами. И где-то между гребнем и водой я потерял сапог.

— Я знаю где, — не меняясь в лице, сказал Рустам.

— Где? — оживился Ахмед.

— На моём затылке, — Рустам повернул голову, показывая шишку. — Он туда каблуком вперёд и прилетел.

Ахмед развернулся к нему всем телом.

— Полстены летело, и ни один камень в нас не попал. Ни один! А сапог попал. Понимаешь, что это значит?

— Что сапог у тебя тяжёлый.

— Что у судьбы есть чувство юмора, — Ахмед торжественно поднял палец. — Камнем тебя можно убить, а сапогом только опозорить.

— Ты это сейчас придумал, — прищурился Рустам.

— Я это сейчас понял, — с достоинством поправил Ахмед. — Разница огромная.

Рустам потрогал затылок.

— Нам сказали, что от Платонова придут двое, — он загнул два пальца. — Тенеходка и её метаморф. Против двух Магистров, сотни стрелков и четырёх пулемётов. Я ещё подумал, неспортивно как-то. Даже жалко их стало.

— Долго жалел? — ехидно спросил Ахмед.

— Пока стена не взорвалась.

— А я винтовку утопил, — с тяжёлым вздохом поделился своей бедой Ахмед. — Казённую, Шакалову. Сапог жалко, а винтовку нет. Как думаешь, вычтет?

— Пусть сначала за прошлый месяц заплатит, — фыркнул Рустам. — Потом поговорим, кто кому что вычтет.

Ахмед помолчал.

— А потом свет выключили, — он поёжился. — Весь. Я в воде поднёс руку к лицу и не увидел. Решил, что умер. Потом сообразил, что мёртвые солёную воду не глотают.

— А я в бойницу вцепился, — Рустам показал скрюченные пальцы. — Держал, пока руки не свело.

— Правильно, — одобрил Ахмед. — Ты же плавать не умеешь.

— Сорок лет живу и ни разу не плавал. Зачем снайперу плавать? Наше дело лежать и не отсвечивать.

— Знаешь, что самое обидное? Утонул бы ты, и на могиле написали бы «погиб в море». А это враньё.

— Почему враньё?

— Потому что моря тут нет. Каспий — самое большое озеро в мире. Мне таможенник в порту объяснял: выхода в океан нет, значит, не море. Там даже договор есть, кто какой кусок дна делит.

— Ахмед, чушь-то не неси, оно солёное.

— Солёных озёр полно, — упёрся товарищ.

— И волны.

— На любом большом озере волны.

— И осетры.

— Осетры и в реках водятся. Это ничего не доказывает.

— Хорошо. Мне-то какая разница, куда я упал?

— Принципиальная, — Ахмед даже обиделся. — Утонуть в море — это судьба моряка. Утонуть в озере — всё равно что в ванне. Позор.

— А вода? — Рустам приподнялся на локте. — Ночью она ушла. Меня потянуло от скалы, обломок стены лёг на камни, и я стою на дне, а рядом лодки трещат. В озере отливов не бывает. Значит, море.

— Это был не отлив. Это Сапаров. А когда гидромант злится, он поднимает море.

— И роняет.

— На нас, — Ахмед развёл руками. — Так что не считается. Вопрос открыт.

— Я только помню, как обломок у меня из рук вырвало вместе с куском причала. Очнулся уже на этом кнехте.

На соседней глыбе, в двух шагах от них, лежало что-то тяжёлое и серое, закованное в каменные пластины. Ахмед вгляделся и перестал выжимать рукав.

— Рустам, — позвал он шёпотом. — Это Бахтияр.

— Где?

— Вот. Половина.

— Лучшая?

— Единственная.

— А вторая?

— Не вижу. Может, уплыла.

Рустам долго смотрел на камень.

— Он, между прочим, всегда брал аванс. Я слышал, как он с эмиром из-за счетов ругался: каждую трещину в кладке отдельной строкой писал.

— Умный был, — уважительно протянул Ахмед.

— Умный. И где он теперь со своим умом?

— Наполовину здесь.

—