Читать книгу - "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов"

— Привыкай, — хлопнул его по плечу Ермолай. — Деньги не пахнут. А если и пахнут, то именно так.

Нас встретили Гришка и Васька. Местные «черти», как я их про себя называл. Чумазые до черноты, пропитанные нефтью настолько, что, казалось, чиркни спичкой рядом — и вспыхнут факелом.

— Андрей Петрович! — Гришка оскалился в белозубой улыбке. — А мы уж думали, занесло вас!

— Дорогу пробили, теперь не занесет. Принимайте пополнение. Учить будете.

Мы зашли в первый тепляк.

Удар тепла был физически ощутимым. После морозного воздуха внутри казалось, что попал в тропики. Печь работала так, как мы и хотели.

В центре сруба, в углублении, чернела маслянистая лужа. Нефть. Она медленно и лениво вытекала из земли, пузырилась, живя своей жизнью.

— Смотрите, — сказал я, обводя рукой помещение. — На улице минус десять. Земля звенит. А здесь?

Я подошел к приямку, зачерпнул ведерком жижу. Она плеснулась легко, без загустения.

— Жидкая, — констатировал Ермолай. — Как летом.

— Именно. Вот в чем фокус, парни. Зима для старателя — смерть. Всё встает. Вода леденеет, грунт камень. А мы — работаем.

Фома вышел вперед.

— Летом тут гнус, — сказал он веско. — Мошка жрет так, что глаз не открыть. Жара, пот да грозы. А зимой — благодать. Топи печь, сиди в тепле, черпай. Природа спит, не мешает.

Он взял черпак на длинной ручке.

— Глядите. Черпать надо не со дна, там вода и грязь. А сверху, сливки снимать. Аккуратно.

Следующие три часа были посвящены практике. Я раздал парням свои памятки — «Регламент работы нефтяного тепляка», которые Степан переписал своим бисерным почерком и даже заламинировал в слюду, чтобы мазутными пальцами не заляпали сразу.

— Читать умеем? — спросил я строго.

— Умеем, Андрей Петрович.

— Тогда запоминайте. Температура в печи. Уровень в приямке. Как бочку заливать, чтобы не перелить и воздух выпустить. Всё написано. Шаг влево, шаг вправо — штраф.

Парни разбились на пары. Кто-то встал к печам, подкидывая дрова. Кто-то взял черпаки. Работа была грязной и монотонной, но необходимой. Они должны были понять: нефть — это не волшебство, это труд. Тяжелый и черный труд.

К вечеру мы набились в избушку смотрителей. Теснота страшная, дышать нечем, но зато тепло. На столе горела наша керосиновая лампа, создавая уютный круг света.

Я развернул на столе карту. Ту самую, что рисовал по памяти.

Бумага была желтоватой. Линии рек я наводил углем, горы штриховал.

— Садитесь ближе, — сказал я. — Ермолай, Степа. Смотрите.

Ермолай склонился над столом. Его палец с обломанным ногтем пополз по изгибам нарисованной реки.

— Это что, Андрей Петрович?

— Это Алтай. Река Чарыш. Вот тут — Песчаная. А здесь — Ануй.

Ермолай поднял на меня глаза. В них читалось немое изумление.

— Откуда вы знаете? Вы же говорили, что не бывали там.

Я выдержал его взгляд. Врать своим людям — последнее дело, но всей правды им знать не положено. Психика не выдержит.

— Документы, Ермолай. Архивы. В Петербурге сидят умные люди, которые еще при Екатерине экспедиции посылали. Отчеты писали. Пылятся они в папках, никто их не читает. А я читал.

— И что там? Золото?

— Золото. Рассыпное, богатое. Лежит в руслах, ждет. Но взять его будет непросто.

Я обвел кружком район устья Ануя.

— Там земли такие, что чужих не любят. Беглые каторжники по лесам шастают. Законы тайги там жестче, чем здесь.

Я посмотрел на парней. В полумраке избушки их лица казались старше.

— Вас будет двенадцать. Ермолай — старший. Ты, брат, у нас нюх имеешь. Тебе решать, где шурф бить.

Ермолай кивнул, принимая ответственность.

— Дальше. Двое — на шлюза. Двое — бутары строить. Раевский вас научил, как угол выставить, как уловители стелить. Один — на рацию.

— На какую рацию? — не понял Степа.

— На ту, которую мы с собой дадим. Ящик такой, с проводами. Саша покажет. Будете морзянкой стучать друг другу. Связь — это жизнь.

В углу зашуршали. Это Васька подкинул дров в печурку. Огонь загудел веселее.

— Андрей Петрович, — тихо спросил Ермолай. — А если… ну, если нас там прижмут? Власти или лихие люди? У нас только берданки будут?

Я помолчал.

— У вас будет мандат от Николая. Это бумага сильная. Но бумага пулю не остановит. С вами будет армия. Не много, но Великий Князь выделит.

Я наклонился вперед, глядя им в глаза.

— Запомните. Вы идете не грабить. Вы идете работать. Но своё отдавать нельзя. Если полезут — бейте. А служивые помогут. Мы не душегубы, но и не терпилы.

Напряжение в избушке стало почти осязаемым. Парни переглядывались. Это была уже не игра в «зарницу», не практика на полигоне. Это был билет во взрослую и опасную жизнь.

— Страшно? — спросил я.

— Страшно, — честно ответил Ермолай.

— И правильно. Дурак тот, кто не боится. Страх бережет. Но паниковать нельзя. Вы — команда. Вы — костяк. Там, на Алтае, не будет ни меня, ни Игната с шашкой. Но вы будете с вояками. И вы справитесь. Я верю.

— Не подведем, Андрей Петрович, — твердо сказал Ермолай.

Мы сидели еще долго. Обсуждали детали: сколько муки брать, какие инструменты, как шурфы крепить в осыпях. Я слушал их вопросы — толковые, по делу — и понимал: школа не прошла даром. Они уже полноценные инженеры и геологи. Пусть самоучки, но с практикой, которой нет ни в одном горном институте.

Утром, когда мы собирались обратно, Фома подошел ко мне у «Ерофеича».

— Добро тут, Андрей Петрович, — кивнул он на дымящие тепляки. — Работа идет. Дров на два месяца напасено. Нефти в накопителе — бочек тридцать уже плещется. Куда девать-то будем?

— Вывезем, — пообещал я. — Бочки едут.

— С бочками беда. Те деревянные, что были — рассохлись, текут. Глина не держит.

— Железные едут, Фома. С Невьянска. Клепаные.

Фома уважительно покачал головой.

— Железо на жижу переводить… Богато живете.

— Это не жижа, Фома. Это кровь нашей новой жизни.

Обратный путь дался легче. Прицеп шел послушно. Я время от времени поглядывал в зеркало заднего вида (кусок полированной стали, прикрученный проволокой к стойке). Широкие колеса оставляли на снегу ровный и четкий след. Не проваливались, не рыли.

Резина держала. Технология работала.

Когда мы въехали на двор прииска,