Читать книгу - "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов"

— Матерь Божья… — прошептал Архип.

— Еще раз! — крикнул я, чувствуя, как в груди разливается пьянящий восторг.

Мирон снова ударил по рычагу.

ПШШШИК!

Снова этот идеальный конус. Снова туман. Дракон чихнул.

— Огонь! — вдруг крикнул я. — Дайте огня!

Раевский, не задавая вопросов, схватил лучину, сунул её в горн. Она вспыхнула.

— Мирон, давай!

Мирон качнул насос. Облако солярки вырвалось наружу.

Я поднес горящую лучину прямо к этому туману.

БАХ!

Это было не горение. Это был взрыв. Объемный, жаркий хлопок. Огненный шар, ослепительно желтый, с оранжевыми краями, мгновенно раздулся в воздухе, сожрав весь распыленный туман. Жар ударил в лицо, опалив ресницы. Архип отшатнулся и прикрыл голову руками. Пламя лизнуло верстак, но тут же погасло — гореть было нечему, все топливо сгорело в долю секунды.

В мастерской повисла тишина. Звенящая и оглушительная тишина, в которой слышалось только наше тяжелое дыхание и легкое потрескивание остывающей лучины у меня в руке.

— Вот так, мужики, — тихо сказал я, глядя на то место, где только что бушевал рукотворный огонь. — Вот так это и работает внутри цилиндра. Только там воздух горячее, сжат до предела, а вспышка — мощнее. И она толкает поршень.

Ефим Черепанов медленно вынул трубку изо рта, посмотрел на неё, потом на форсунку.

— Сила… — протянул он с уважением. — Адская сила.

Матвей вышел из своего угла, подошел ближе, опасливо косясь на стенд.

— Страшная сила, Андрей Петрович, — покачал он головой, и в голосе его звучал суеверный ужас пополам с восторгом мастерового. — Укротить бы её ещё… Поршень-то не обидится, что его так по макушке бьют?

— Не обидится, Матвей. Он железный, ему положено.

Раевский, опомнившись, заскрипел пером по бумаге. Рука его заметно дрожала, буквы плясали, но он писал с яростью летописца, фиксирующего чудо.

«Форсунка — рабочий экземпляр номер один. Давление открытия — приблизительно двадцать атмосфер. Качество распыла — удовлетворительное. Распыленная фракция воспламеняется мгновенно, с хлопком, характерным для взрывного горения…»

Я осторожно, взяв тряпку, скрутил форсунку с трубки. Она была чуть теплой. Обычный кусок стали, внутри которого пряталась пружинка и иголочка. Но сейчас этот кусок казался мне самым совершенным творением, которое когда-либо выходило из рук человека.

Я завернул её в промасленную чистую ветошь, как младенца в пеленки. Подошел к ящику с инструментами, убрал на самое дно.

— Она стоит дороже всего золота на Лисьем Хвосте, — сказал я, обводя взглядом свою команду. — Берегите как зеницу ока. Это ключ. Ключ к тому, чтобы «Ерофеичи» перестали жрать уголь и побежали быстрее ветра.

Мирон вытер потный лоб рукавом и вдруг улыбнулся — широко и по-мальчишески.

— А ведь работает, Андрей Петрович! Работает, чертяка!

— Работает, Мирон. Теперь осталось самое малое — собрать все это в кучу и не взорваться при первом запуске.

За окном начинало темнеть. Ноябрьская ночь вступала в свои права, но мне было плевать на холод. Внутри у меня горел тот самый «объемный взрыв», который мы только что видели. Мы сделали это. Мы поймали огненного джина в стальную бутылку. Осталось только заставить его крутить колеса.

* * *

Снег повалил ближе к обеду. Сначала робко, отдельными пушистыми хлопьями, которые таяли, едва коснувшись теплого капота «Ерофеича», а потом небо словно прорвало. Белая пелена накрыла тайгу плотным одеялом, стирая границы между дорогой, лесом и небом. Мир вокруг потерял четкость, став похожим на старую, выцветшую черно-белую фотографию.

Случилось то, чего мы ждали и боялись одновременно. Зима пришла не «близко», она распахнула дверь с ноги и вошла в горницу, не вытирая сапог.

Мы стояли у мастерских. Я, Фома, Ермолай и десяток парней — учеников Николая. Те, кого я отобрал для полевой практики.

— Ну, — я кивнул на «Ерофеича», к которому уже прицепили нашу экспериментальную платформу. — Грузитесь. Кто не спрятался — я не виноват.

Парни, одетые в добротные тулупы, полезли на платформу. Там, под резиновым тентом (да, мы стали делать и его. Он был толстым, тяжелым, но функциональным), было относительно сухо, но от холода это спасало слабо.

— А вы, Андрей Петрович? — спросил Ермолай, закидывая свой вещмешок в кузов.

— А я в кабину. Мне рулить.

— Тепло любите? — усмехнулся парень. В его глазах уже не было того испуга, с каким он смотрел на меня весной. Теперь там светился нагловатый огонек бывалого старателя.

— Люблю, — честно признался я. — И вам советую. Жирок нагуливайте, пока дают. На Алтае «Ерофеич» конечно будет, но даже он там далеко не везде пройдет.

Ермолай стал серьезным, кивнул и легко запрыгнул на борт.

Мы тронулись.

«Ерофеич» потянул тяжелый состав. Я специально не давал много пару, прислушиваясь к тому, как ведут себя новые колеса на прицепе. Те самые, широкие, «снегоходные». Семён с Мироном склеили их из нескольких слоев резины, сделав протектор злым, как зубы щуки.

Они работали.

Обычно груженая телега в такой снег — липкий, первый, самый коварный — начинает резать колею. Колеса проваливаются до земли, наматывают грязь, лошади встают в мыле через версту. Но резина держала. Широкие «лапти» приминали снег, создавая плотную подушку. Прицеп шел мягко, лишь слегка покачиваясь на ухабах.

Фома сидел рядом со мной на месте пассажира. Старовер смотрел в окно, щурясь на мелькающие ели.

— Снег добрый, — сказал он, помолчав. — Сразу лег. Значит, земля не промерзнет глубоко, под шубой будет дышать.

— Нам бы, Фома, чтоб она вообще не мерзла. Тепляки как?

— Стоят. Гришка с Васькой топят. Я пару дней назад там был — жара как в бане. Нефть так и течет, только успевай черпать.

— Вот и отлично. Пусть молодежь посмотрит. А то они золото видели, а откуда деньги на это золото берутся — нет.

До тепляков мы добрались без приключений.

Картина, открывшаяся нам на поляне, была сюрреалистичной даже для меня.

Представьте: глухая, заснеженная тайга. Белое безмолвие. И посреди этого безмолвия стоят три приземистых сруба, из труб которых валит густой, черный дым. Вокруг срубов снег стаял до черной земли, образовав проталины радиусом метров в пять.

Пахло здесь не хвоей и не морозом. Пахло сырой нефтью и гарью. Запахом цивилизации.

— Приехали! — крикнул я, глуша мотор. — Выгружайся!

Парни посыпались с платформы, разминая затекшие ноги, хлопая друг друга по спинам, чтобы согреться.

— Ну и дух! — сморщился Степа. — Как