Читать книгу - "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов"

class="p1">Удар. Маховик, обладая бешеной энергией, легко проскочил первую верхнюю мертвую точку. Сжатие прошло идеально.

Щелк!

Впрыск.

И тут случилось то, чего я боялся, но где-то в глубине души ожидал.

БА-БАХ!

Звук был не мягким дизельным рокотом, а резким металлическим ударом, словно кувалдой со всего размаху врезали по блоку цилиндров.

Маховик, который только что летел вперед, вдруг встал колом. Мгновенно. Вся его чудовищная инерция наткнулась на стену взрыва, который произошел слишком рано.

Газы ударили по поршню, когда он еще шел вверх. Они не толкнули его вниз, вращая вал, они попытались отбросить его назад.

Сила действия равна силе противодействия.

Тяжеленная чугунная болванка дернулась и с дикой скоростью крутанулась в обратную сторону.

Канат, который Архип не успел до конца сбросить с руки, натянулся.

— А-а-а! — заорал кузнец.

Веревка свистела, как кнут. Маховик вырвал её из рук остальных, но петля на конце захлестнула запястье Архипа. Его дернуло к двигателю. Благо, масло, которое Архип не вытер сыграло как смазка и петля соскочила с руки, лишь оставив на ней красный ожог.

Отдача была такой силы, что весь наш фундамент из дубовых брусьев скрипнул и, кажется, сдвинулся в земле на пару сантиметров. Из трубы вырвался клуб черной копоти, и двигатель заглох, издав напоследок шипящий звук, похожий на вздох разочарования.

Архип сидел на полу, баюкая обожженную руку, и матерился сквозь стиснутые зубы.

— Живой? — я подскочил к нему.

— Кожа слезла… — прошипел он. — Но кость цела. Злой он, Андрей Петрович. Лягается, как жеребец необъезженный.

Я осмотрел руку. Ожог сильный, но до свадьбы заживет. Аня уже бежала с аптечкой и мазью.

В цехе повисла тишина. Энтузиазм испарился вместе с дымом. Мужики стояли, опустив руки. Смотрели на двигатель не как на чудо техники, а как на врага, который только что попытался их покалечить.

— Не выйдет, — тихо сказал кто-то из подмастерьев. — Не хочет он. Против природы это.

Я нашел старое, мятое ведро, перевернул его дном вверх и сел прямо напротив маховика. Уперся локтями в колени, сцепил пальцы в замок. В голове шумело, как после контузии.

Почему?

Почему он дал обратку?

Я закрыл глаза, прокручивая в голове замедленную съемку процесса. Поршень идет вверх. Сжимает воздух. Температура растет. Насос впрыскивает топливо. Оно должно воспламениться ровно в тот момент, когда поршень перевалит через верхнюю точку и пойдет вниз. Тогда взрыв толкнет его в спину.

А у нас?

Взрыв произошел, когда поршень еще не дошел до верха. Миллиметры, доли секунды — но они решили всё. Газы расширились и ударили ему в лоб, остановив движение и отбросив назад.

— Ранний впрыск, — сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло.

— Что? — переспросил Мирон, который нервно протирал ветошью вполне чистый ключ.

— Мы поставили опережение слишком большим, — я поднял голову. — Топливо влетает, когда поршню еще идти и идти до верха. Оно загорается, и давление бьет навстречу ходу. Мы воюем сами с собой.

Я встал и подошел к двигателю, проведя пальцем по теплому боку цилиндра.

— И второе. Тот первый хлопок, слабый… Помните белый дым? Это значит, солярка не сгорела вся. Она не смешалась с воздухом. Впрыснули, она лужей легла на дно поршня или на стенки, и горит медленно, коптит. Нету взрыва. Нету силы.

— И чего ему надо? — угрюмо спросил Ефим. — Ложкой мешать внутри?

— Почти, Ефим. Почти. Ему нужен вихрь.

Я взял кусок мела и подошел к верстаку, расчистив место. Нарисовал поршень.

— Смотрите. У нас поршень плоский, как тарелка. Форсунка бьет сверху. Туман просто висит. А нам нужно, чтобы воздух там крутился волчком. Чтобы он подхватил каждую каплю топлива и перемешал её с кислородом.

Я зачеркнул плоский поршень и нарисовал в нем углубление. Чашу. С хитрыми, закругленными краями.

— Камера сгорания в поршне. Мы выберем металл в центре. Сделаем ямку, похожую на бублик. Когда поршень пойдет вверх, он вытеснит воздух с краев в центр. Получится тор. Вихрь. И форсунка будет бить прямо в этот ураган.

Мирон подошел ближе, разглядывая рисунок.

— Это ж разбирать надо… — простонал он. — Снимать головку, вынимать шатун… Поршень на станок, резец фасонный точить… Дня три работы, не меньше.

— И с эксцентриком насоса играть, — добавил я. — Надо пересверливать крепление, сдвигать момент впрыска позже. Градусов на пять, может даже десять.

Тишина стала еще гуще. Три дня. Опять разборка, грязь и масло. Опять сомнения. Я видел по их лицам: вера пошатнулась. Они ждали чуда сегодня. Ждали, что железяка зарычит и начнет крутиться сама, оправдав все эти месяцы каторжного труда. А получили ожог, дым и необходимость начинать всё сначала.

— Может, ну его? — подал голос Семён, не глядя мне в глаза. — Андрей Петрович, паровики-то работают. Верные и понятные. Дров накидал — едет. А тут… бесовщина какая-то. Руки рвет, время жрет.

Подмастерья закивали. В их глазах читалось желание вернуться к понятной лопате и кайлу.

Я встал, выпрямился во весь рост и оглядел их всех — чумазых, уставших и… разочарованных.

— Не выйдет, говорите? Бесовщина?

Я прошелся вдоль верстака, касаясь рукой инструментов.

— А вы думали, как это бывает? Думали, я волшебное слово знаю? «Трах-тибидох» — и поехали? Нет, мужики. Мы с вами не в сказке. Мы инженеры. Ну, почти.

Я остановился перед Семёном.

— Ты когда дом рубишь, у тебя всегда с первого венца всё ровно ложится? Или бывает, что чашку перерубаешь, подгоняешь?

— Бывает, — буркнул он.

— Вот то-то и оно. Мы сейчас узнали самое главное. Мы не проиграли. Мы получили данные. Мы узнали, что впрыск ранний, а смесеобразование — дрянь. Это цена знания. Ошибка — это не провал. Это ступенька. Никто на свете — слышите меня? — никто на свете не сделал новый двигатель с первого пинка. Ни Уатт, ни Черепановы, — я посмотрел на чудо-гениев современности. — Все они сидели в грязных цехах, бинтовали обожженные руки и думали: «Какого хрена оно не работает?»

Я повернулся к Мирону.

— Мы разберем его и проточим поршень. Мы сдвинем фазу. И мы будем делать это до тех пор, пока эта сволочь не заработает. Потому что другого пути у нас нет. Либо мы ездим на дровах и зависим от каждой березы, либо мы заставляем эту штуку пить нефть и возить нас на край света.

В углу цеха что-то