Читать книгу - "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов"

Он точил иглу. Запорную иглу, которая должна запирать отверстие распылителя с герметичностью банковского сейфа и открываться только тогда, когда давление топлива превысит силу пружины.

Принцип был прост, как мычание: игла сидит в седле, пружина давит сверху. Насос дает давление. Как только сила давления солярки на конус иглы становится больше силы пружины, игла подскакивает вверх. Пружина сжимается. Открывается щель. Топливо вылетает в камеру сгорания. Давление падает — пружина тут же захлопывает иглу обратно.

В теории — песня. На практике — адская пляска с бубном.

— Готово, что ли? — спросил Ефим, заглядывая сыну через плечо.

— Погоди, батя. Не дыши.

Мирон остановил станок. Аккуратно, пинцетом (который мы конфисковали у Раевского из его «химического набора»), снял крохотную стальную иголочку.

Кончик у нее был коническим. Идеальный конус. Мирон доводил его вручную, на оселке, с маслом и той самой алмазной пылью, остатки которой мы берегли пуще глаза. Если угол конуса не совпадет с углом седла хотя бы на полградуса — форсунка будет «ссать». Простите за мой французский, но в механике другого термина для этого явления нет. Она будет капать, лить струей, но не распылять. А капли в дизеле — это смерть. Они не сгорят, они смоют масло со стенок цилиндра, и поршень задерет так, что придется выбрасывать весь блок.

— Давай корпус, — скомандовал Мирон.

Я протянул ему корпус форсунки. Массивный стальной стакан, в дне которого я, проклиная все на свете и сломав три сверла, просверлил четыре микроскопических отверстия. Сверла мне делал старый часовщик в Екатеринбурге, немец по фамилии краузе. Он смотрел на меня как на идиота, когда я заказывал сверла чуть толще человеческого волоса, но деньги взял. И сделал.

Мирон опустил иглу в корпус. Она вошла мягко, без стука.

— Теперь пружина, — он повернулся к Архипу.

Кузнец стоял у верстака, мрачный, как туча. Перед ним лежала горка пружин. Разных: длинных, коротких, блестящих и матовых.

— Какую брать, Архип? — спросил я. — Ту, что вчера делали?

Архип взял одну пружину, сжал её в кулаке. Разжал. Пружина осталась слегка согнутой.

— Говно, — констатировал он с той прямотой, за которую я его и ценил. — Садится.

В этом была наша главная беда. Пружина. Мы делали их из нашей лучшей тигельной стали с марганцем. Канули в масле, отпускали на горне. Они получались упругими и звонкими. Но стоило сжать их раз десять-двадцать под хорошей нагрузкой — и все. Металл «уставал». Пружина становилась короче, теряла жесткость.

А в дизеле форсунка должна срабатывать сотни раз в минуту. Миллионы раз за ресурс.

— Что с термообработкой? — спросил я, чувствуя, как начинает дергаться веко.

— Андрей Петрович, я уже и так, и эдак, — Архип развел огромными ручищами. — Если калить жестко — она хрупкая, лопается как стекло на втором сжатии. Если отпустить сильнее — мягкая, как пластилин, форму не держит. Нету середины. Либо кол, либо мочало.

Мы уперлись в металловедение. В тупик.

Ефим Черепанов, старый лис, который до этого молча сидел в углу и курил свою трубку, вдруг кашлянул.

— А ежели… — начал он, выпуская колечко дыма в потолок.

Все повернулись к нему. Ефим редко говорил попусту.

— Что ежели, Ефим?

— Ежели навить пружину из проволоки потоньше? — он прищурился. — У нас прут толстый, он прокаливается неравномерно. Снаружи корка твердая, а внутри — сырятина. Вот она и «плывет». А тонкая проволока — она насквозь пропечется. Структура ровная будет.

Я замер. Бинго.

— Ефим, ты гений! — я хлопнул себя по лбу. — Пакетная пружина! Или просто много витков тонкой проволоки! У нее нет «сердцевины», она вся — рабочее тело!

— Архип! — гаркнул я. — Волочильную доску сюда! Тяни проволоку! Тонкую, как спица!

Кузнец, ворча что-то про «паутину плести», схватил клещи.

Следующие три часа мы занимались тем, что превращали добрый кусок стали в длинную блестящую нить. Протягивали через фильеры — отверстия в каленой плите, каждое чуть меньше предыдущего. Сталь визжала, сопротивляясь, масло дымило, Архип потел, наматывая проволоку на ворот.

Наконец, получили моток. Тонкая и упругая стальная нить.

Архип навил её на оправку. Получилась изящная и длинная пружинка, похожая на те, что стоят в механизме заводных игрушек, только мощнее.

Закалка. Масло вспыхнуло, приняв в себя раскаленную спираль.

Отпуск. Самое тонкое дело. Архип держал пружину над углями, следя за «цветами побежалости».

— Соломенный… — шептал он. — Темно-соломенный… Синий… Стоп!

Остудили.

Архип взял пружину, поставил на наковальню и нажал большим пальцем. Пружина сжалась до витков. Он отпустил.

Дзынь!

Она подпрыгнула и вернула форму мгновенно. Ровно той же длины, что и была.

Второй раз. Третий. Десятый.

— Стоит, — выдохнул кузнец, и в глазах его мелькнуло уважение к самому себе. — Не садится, зараза!

— Собираем, — скомандовал я.

Форсунка напоминала матрешку. В корпус вставили распылитель с иглой. Сверху — толкатель. На него — нашу новую пружину. И все это поджали регулировочным винтом с контргайкой.

Мирон затянул резьбу. Крякнул.

— Тяжело идет. Пружина злая.

— Она и должна быть злой, Мирон. Ей держать атмосфер двадцать.

Мы подошли к стенду. Тот самый, которым мы проверяли плунжер на простой форсунке. Только теперь вместо той примитивной, на конце трубки висела наша новая форсунка.

Она смотрела «хоботком» в пустоту цеха.

Мирон залил солярку в бачок. Прокачал рычагом, выгоняя воздух. Из трубки пошла пена, потом чистая, янтарная жидкость.

— Зажимай, — сказал я.

Он прикрутил трубку к форсунке.

Вокруг собрались все. Архип вытирал руки ветошью, стараясь не выдать волнения. Ефим потухшую трубку даже изо рта не вынимал. Раевский стоял с блокнотом наготове, перо зависло над бумагой, как коршун.

— Давление! — скомандовал я.

Мирон налег на рычаг.

Раз. Стрелка жидкого манометра (Демьян смог заказать три штуки) дрогнула и поползла вверх. Десять атмосфер.

Тихо. Форсунка молчит.

Два. Пятнадцать атмосфер.

Мирон давил плавно, но с усилием.

Семнадцать…

На носике распылителя не появилось ни капли. Сухо. Игла держит!

— Жми! — рявкнул я.

Мирон резко ударил по рычагу.

ПШШШИК!

Звук был резкий, как удар хлыста. Короткий и злой.

Из четырех микроскопических отверстий вылетел не ручеек. Вылетел веер. Конус тумана, градусов тридцать, плотный, белесый, почти непрозрачный. Он повис в воздухе облаком, которое не опадало целую секунду, клубясь и растворяясь.

В цехе пахнуло сырой нефтью, но как-то иначе — тоньше и острее.

Архип отшатнулся. Мирон от