Читать книгу - "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов"

печь. Снова шесть часов нервотрепки и запаха серы.

Когда мы снова стояли у насоса, атмосфера была наэлектризована похлеще, чем воздух перед грозой.

— Давай, — кивнул я Сеньке. Тот качнул несколько раз.

Шланг даже не шелохнулся. Лежал жестко, как палка.

— Еще пару раз…

Тишина. Только скрип рычага насоса и тяжелое дыхание качающего.

— Еще!

Шланг приподнялся и натянулся.

— Стоп, — сказала Аня, осмотрев шланг, а потом добавила. — Еще разок и хватит. Архип, тащи кипяток.

Кузнец принес ведро с горячей водой, которую мы залили в систему через воронку. Шланг нагрелся, стал мягче на ощупь, от него пошел пар.

— Давление падает? — спросил я.

— Держит, — ответил Раевский.

Аня подошла к шлангу. Он был под достаточно сильным давлением. Очень сильным для самоделки из мазута и веревки. Она взяла его руками и, не обращая внимания на жар, начала гнуть. Скручивать. Сжимать.

— Живой, — пробормотала она. — Не трещит. Пенька держит. Слышите? Не хрустит внутри. Слои спеклись.

Она обернулась к нам, и ее лицо осветилось торжествующей улыбкой.

— Есть контакт, господа присяжные заседатели.

Но тут же, словно в насмешку, на стыке шланга и железной трубы появилась предательская капля. Потом вторая. Тонкая струйка воды побежала по металлу.

— Сочится, — упавшим голосом сказал Сенька. — Опять брак?

— Не брак, — я подошел ближе. — Шланг держит. Стык течет. Проволока не обжимает равномерно, режет резину, а герметичности не дает. Нужен хомут. Широкий и плоский.

— Архип! — крикнула Аня. — Медь есть?

— Найдется, коль поискать.

— Куй кольца. По диаметру шланга, но чуть меньше. Нагреем, насадим, остынет — обожмет намертво. Как обруч на бочке.

К вечеру мы победили и эту течь. Медное кольцо, остывая, впилось в резину, впечатав её в железо штуцера так, что их теперь можно было разлучить только ножовкой.

Прошло две недели. Октябрь вступил в свои права ледяными дождями и утренними заморозками, которые превращали грязь в камень.

В углу цеха росла горка из черных, упругих змей.

— Двадцать штук, — докладывала Аня, сверяясь со своим журналом. — Диаметры разные. Дюйм, полдюйма, два дюйма. Хватит и на радиатор дизеля, и на разводку отопления в школе, и даже Фоме на перекачку останется.

Раевский, заглянув в ее записи, уважительно покачал головой.

— Анна Сергеевна, у вас тут немецкий порядок. Дата, номер партии, температура запекания, давление на разрыв… С такой документацией хоть в Академию Наук.

— В Академию потом, — отмахнулась она. — Сначала тепло в дома дадим. А то дети в школе мерзнут, чернила густеют. Андрей, тепляки как?

— Работают, — ответил я, разворачивая депешу, которую только что привез гонец от Фомы. — Нефть идет. Говорит, ночью уже минус был, а внутри срубов — Тепло. Печи гудят, нефть жидкая, как вода. Только вот беда…

— Какая?

— Бочки. Тара кончилась. Лить некуда. Они там вычерпывают быстрее, чем мы успеваем вывозить.

— Скажи Анютке, пусть на Невьянский отстучит как там наши бочки. Начали катать листовое железо? Пусть скажет, что бочки нужны уже вчера. Сварные или клепаные — плевать, лишь бы не текли. Объем заказа — сотня в неделю.

Аня хмыкнула.

— Сотня? Они там взвоют.

— Не взвоют. А взвоют, так лично приеду и буду над душой стоять, чтоб быстрее делали.

Тем временем на дворе происходила своя революция.

Семён запрягал лошадь в телегу. Но колеса на ней были не обычные, деревянные с железным ободом, которые гремят по камням, вытрясая душу, а наши. Широкие, черные бублики на деревянных ступицах.

Делать это было сложно, но мы смогли.

— Ну-ка, пошла! — прикрикнул Семён, стегая конягу.

Телега стронулась. Она не загрохотала, а мягко покатилась. Грязь, уже подмерзшая, хрустела под резиной, но колеса не проваливались. Ширина протектора — в две ладони — держала груз на поверхности.

— Андрей Петрович! — крикнул Семён, делая круг по двору. — Как по пуху еду! И лошади легче, не вязнет воз!

— К зиме делай еще шире, — скомандовал я. — Снег ляжет глубокий. Нам нужны «снегоходы». Чтобы не резало наст, а топтало его.

— Сделаем!

Жизнь на прииске вошла в ритм, похожий на работу того самого дизеля, который мы строили. Такт за тактом. Сжатие — работа — выпуск.

Куб Гришки и Васьки дымил круглосуточно. Вонь стояла страшная, но это был запах денег и независимости. Керосин — в одну бочку, солярку — в другую, мазут — в яму для Аниных экспериментов. Ни капли мимо.

Я стоял у окна конторы, глядя на этот муравейник, и чувствовал странное спокойствие. Мы обросли жирком. У нас были запасы. У нас была технология. У нас были люди, которые верили в черную резину больше, чем в крестное знамение.

Оставалось собрать всё это в кучу и заставить железное сердце биться самостоятельно. Без пара и угля.

— Аня, — позвал я, не оборачиваясь.

— М? — она сидела за столом, сводя дебет с кредитом.

— Готовь «Ефимыча». Завтра едем в Невьянск. Заберем партию бочек и… блок. Кузьма должен был закончить расточку. Пора собирать Франкенштейна.

Глава 20

На дворе стоял ноябрь. Снег еще не лег окончательно, лишь припорашивал землю по утрам тонкой, как сахарная пудра, крупой, которая к обеду превращалась в серую слякоть. Но земля уже промерзала. Она звенела под сапогами, как пустая бочка, и этот звук напоминал, что зима не просто близко. Она уже здесь, дышит в затылок ледяным ветром с Уральского хребта.

В мастерской, впрочем, сезонов не существовало. Здесь царил вечный июль, пахнущий окалиной и горячим маслом. Горн ревел, как разбуженный с похмелья дракон, выплевывая языки пламени, а воздух был таким густым от напряжения, что его можно было резать ножом и мазать на хлеб вместо масла. Хотя, боюсь, вкус у такого бутерброда был бы горьким — вкус пережженного железа и несбывшихся надежд.

Мы бились над форсункой.

Это маленькая, подленькая деталь размером с палец, но от нее зависело все. Если топливный насос — это сердце, толкающее кровь, то форсунка — это легкие, распыляющие эту кровь в живительный туман. Без нее дизель — просто груда дорогого чугуна.

Мирон Черепанов стоял у токарного станка, сгорбившись над резцом, словно ювелир над императорской короной.

— Волос влево — расстрел, волос вправо — каторга, — пробормотал он себе под нос, не отрывая взгляда от вращающейся