Читать книгу - "Хроники Эрматра - Виталий Евгеньевич Орехов"

– И секс!

В группе было человек десять, и все кричали подобный бред. Жак видел, что Фраппант не улыбался, он был серьезен и очень симптоматичен в тот вечер. Гошизм как он есть.

Фраппант разогнал их и первыми выгнал Венсана и Энор, они должны проспаться как следует. Они поднимут Нантер. Лейла ушла с открытыми глазами, в длинном своем свитере, с волосами, распущенными как у самой последней шлюхи. Жак предложил проводить ее, но она засмеялась, сказала, что не стоит, она справится.

– С чем?

– А уж это, мой милый-милый-милый революционер, решать не тебе.

Жак остался одним из последних, он собирался уходить, голова уже гудела, когда Фраппант обратился впервые в жизни к нему:

– Мсье, как вы думаете, сколько гениев могут разрушить этот мир? – Он никогда так не говорил со студентами и уж тем более не позволял себе называть их «мсье».

– М… я не знаю, сколько?

– Около двенадцати, если все верно рассчитано. Господин Оппенгеймер и такие, как он. Один гений сказал мне, что для того, чтобы создать героя, нужно четыре поколения. Через несколько минут он умер. Знаете, что его убило?

– Правительство?

– Мсье, оставьте свои штуки для Лейлы, она не верит в это все, но ей все это в вас жутко нравится.

– Фраппант, сказать вам, что ей нравится? – Жак лукавил, что знал.

– Чтобы это было еще и в ней, я знаю. Послушайте, сегодня ночью уезжайте из города, вот вам билет в Эрматр, Париж будет закрыт, уезжайте сегодня, завтра к вечеру будете у «Стрелы».

– Завтра же начало! Да и… Эрматр. Я там никогда не был.

– А я был. Я, можно сказать, оттуда родом. И все, что я делаю, – спасаю остальной мир от разрушения. Если поднять ИРА и РАФ, студентов в Париже и басков в Кастилии, то кто сможет потратить свой гений на уничтожение планеты? Они уничтожат вместо этого его самого, впадут в заблуждение и будут абсолютно безопасны. Я так уже делал. Если я все правильно подсчитал. А я не ошибаюсь. – Он смотрел на Жака серьезно, его серые глаза, цвета речного камня, сверлили его насквозь. Жак отвел взгляд.

– А как же сопротивление? Как же иды и весна?

Фраппант поднял со стола листовку, на которой был изображен де Голль с гитлеровскими усиками, посмотрел на нее и сказал:

– Когда Луций Цимбер дернул Кесаря за тогу, тот посмотрел на него, но ничего не сказал. После этого Лепид и Гай Каска достали из-за пазухи стилосы, но никто не рисковал подойти к Кесарю и нанести ему первую рану. Сенаторы, уверенные в своей правоте, доставали ножи, и Кесарь смотрел на них, уверенный в себе, в том, что он не умрет, и смерти не боявшийся. Очередь дошла до Альбина и Брута. Брут сомневался, доставать ли ему нож или нет. Кесарь уже догадался, что и Брут тоже участвует в заговоре. В это время со спины квестор Публий Туруллий наносит первый удар, но очень неудачно. Он делает это еще раз, что являлось нарушением условия заговора, поскольку каждому был доверен только один удар. И еще раз. Остальные тоже начинают бить Кесаря кинжалами. Последним наносит свой удар, уже в бездыханное тело, Марк Юний Брут. Знаете, мсье, что было потом?

– Знаю, гражданская война и тирания Августа.

– Мсье, потом было похмелье. Как после самого скверного вина. Послушайте меня, вы не выпьете и глотка его, я вам запрещаю. У меня на ваш счет другие планы.

– А вас не интересует, извините, какие планы у меня самого, простите?! – Жак был возмущен, человек, говоривший о свободе, стал казаться ему жалким лицемером.

Но Фраппант вручил ему билет на «Стрелу» и сказал только:

– Нет. – После этого он вышвырнул его из комнаты. Биться назад в нее Жак даже не стал, и спустился вниз по лестнице.

Жак не знал, почему сел на тот автобус из О-де-Сена и поехал на юг. Возможно, он протрезвел от кумара раньше, чем планировал, возможно, взвесил все «за» и «против», хотя, конечно, не по этой причине он уехал. Причина в том, что каждому человеку дается очень редкий шанс протереть глаза и сбросить с них пелену. И он не мог себе позволить этот шанс упустить. Отказ от веры в заблуждение – это не только редкая удача, но и огромное усилие воли. Жак уехал потому, что нашел в себе силы на это.

И вот он ехал в автобусе, в кармане у него был билет до Эрматра, запретной страны, несколько франков на дорогу и пачка сигарет. Он совсем не вспоминал о Лейле, когда ехал, он был уверен, она переживет революцию. Она-то уж поумнее всех этих студентов, хотя и сумасшедшая. Последний автобус Париж – Анже позвякивал алюминиево-серебряной обшивкой, пассажиры спали. Мимо, как на Аппиевой дороге, возвышались фонарные столбы. Некоторые из них были с портретами де Голля. Жак взглянул на один из них и усмехнулся:

– Не бойтесь ид, генерал. Не бойтесь.

Засыпая в поезде на юг, он вспомнил, что так и не спросил у Фраппанта, что убило того гения.

1972

Улика номер 1. Письмо Лейлы. Найдено на месте Таккского инцидента.

«Меня зовут Лейла. Имя мне дали в детском доме, я не знала ни своих родителей, ни своих родственников. Согласно свидетельству, меня подбросили в корзинке под двери одного из гринвудских орфонариумов. Там я и получила свое имя. Моя уверенность в том, что оно мне подходит, безгранично. Я Лейла.

– Лейла, доброй ночи.

– Доброй ночи, Марк.

В детском доме мне дали прозвище Пигалица за странную походку. Я не знаю, откуда у меня эта подпрыгивающая манера хождения. Всю жизнь меня этим попрекали старшие. А ровесникам было все равно. Но они стали звать меня Пигалицей. С подачи одного из моих друзей.

У меня в детстве было много друзей, я часто смеялась и много говорила. До семнадцати лет. В семнадцать я изменилась. И дело не только в сексе, в отношении другого пола. Именно в этом возрасте каждый из нас понимает, чего он стоит, а чего – нет. Я впервые задумалась об этом, когда открыла для себя эфемерность жизни. Семнадцать лет – это очень рано для такого открытия, но я не могла рассчитывать на что-то более позднее. Весь мой мир перевернулся тем летом, когда я обнаружила в себе способность любить. Первым существом, которое я полюбила, была бабочка. Просто бабочка, которая перелетала с цветка на цветок. Но мне всегда казалось,